часами вечера начинается передышка, и я немножко оживаю на несколько часов: читаю газеты, пишу письма, занимаюсь мелкими повседневными делами. В такое время я просматривал вашу книгу, и вот теперь пишу. В это же время я играю Моцарта, лучшее, что у меня было и есть в жизни, мой идеал красоты, воплощение космического чувства вселенной и пламенной настоящей жизни, человеческого духа и безбрежности, — настоящий нектар и амброзия, которые дают мне полноту удовлетворения. В эти часы я играю, и читаю, и пишу, и ем. Но такая передышка длится лишь короткое время. Так что это не просто слабое здоровье, это гораздо хуже. Когда и как придет развязка — неизвестно. Но я не хочу, чтобы потомки думали, будто я поощрительно относилсяк высадке Антанты. Это чистейшая неправда. К сожалению, один абзац вашей книги оставляет такое впечатление».
26 сентября Чичерин в короткой записке просил меня исправить этот абзац в немецком переводе книги. «Пожалуйста, сделайте это, — писал он в заключение. — Было бы слишком тяжело оставить этот мир, не смыв с себя такого пятна». Позже он повторил свою просьбу в связи с французским изданием{485}. Во французский перевод я внес соответствующие изменения, но немецкому изданию помешал приход Гитлера к власти.
От Чичерина я получил еще четыре дружеских письма о советских внешних делах и о личных вопросах. В одном из них он сообщил мне о том, что происходило перед первой английской высадкой в Мурманске: «У меня был весьма драматический разговор по прямому проводу из Кремля с Юрьевым председателем Мурманского совета. Я взывал к его долгу перед советской властью, говорил о всемирно- исторической ответственности, умолял его сопротивляться захватчикам до последнего, умереть, но не сдаваться. Он отвечал скептически, насмешливо, не веря в дело советов и подчеркивая необходимость покориться превосходящим силам. Этот самый Юрьев подписал от имени Мурманска договор с британцами, дав им законный предлог оккупировать Мурманск. Позже, когда Антанта очистила север, Юрьева расстреляли».
Было и еще одно обстоятельство, которое могло усугубить огорчение Чичерина по поводу моего анализа высадки союзников: в августе 1930 г. его внезапно отставили от должности наркоминдела. Он узнал об этом из газет. Ему наследовал М. М. Литвинов. Чичерин написал мне об этом, прибавив: «Шлю вам прощальный привет и надеюсь не потерять с вами связи в будущем. Мне остается величайшее мое наслаждение: играть Моцарта. Он для меня — квинтэссенция всего мира и воплощение красоты жизни. Я почти все время в плохом состоянии, жизнь отчасти возвращается ко мне на короткое время поздно вечером».
Годами Чичерин занимал квартиру в здании комиссариата иностранных дел. Он редко выходил: только на важные заседания или на чай с иностранными журналистами в бывшем дворце сахарозаводчика у Москвы-реки. В квартире у него был рояль, на котором он с наслаждением играл. Несмотря на свой ценный опыт в международной политике, он написал всего одну книгу, маленький томик о Моцарте, который прочли некоторые из моих советских друзей. Он никогда не вышел в свет: его нашли слишком сентиментальным и далеким от материализма.
Чичерин был гениальным человеком. Я знавал двух других таких людей — советского кинорежиссера Сергея Эйзенштейна и французского романиста Андрэ Мальро. Гениальность — это нечто большее, чем ум и талант. Ленин, Троцкий и Бухарин были не глупее Чичерина, а может быть и умнее его. Но гений обладает особым качеством, которое не поддается точному определению. Очень часто оно выражается в художественности натуры. Обладавший музыкальным дарованием, Чичерин был человеком искусства, не нашедшим применения своему дарованию. У гениальных людей бывают разочарования или чудачества, которые ведут к такому интенсивному развитию восприятия, воображения и интуиции, какого не дано большинству человеческих существ. Гений обитает не только в поэтах и художниках, но и в военачальниках и в государственных людях, и, пожалуй, в математиках и физиках. Они наделены умственными дарами, которые не поддаются измерению и не могут быть сведены к образованию или к опыту. Они могут вызвать к жизни вдохновенную красоту или мудрость как бы случайно, черпая ее из потаенного источника, содержание которого остается загадкой даже для них самих. Светлые имена оживают в памяти. Одно из них — имя Чичерина.
У Чичерина не было личной жизни; ни женщины, ни мужчины не интересовали его. Труд, игра на рояле, книги — таковы были его сублимирующие страсти. Обычно он работал всю ночь и чаще всего по ночам принимал иностранных послов. Единственным его другом, с которым он часто вел длинные ночные беседы, был германский посол граф Брокдорф-Ранцау, горячий сторонник восточной ориентации в немецкой внешней политике.
Если у Чичерина была другая страсть в жизни, то это была его болезнь. Он дорожил своими недугами как настоящий ипохондрик и всегда был окружен врачами. К концу двадцатых годов он потолстел так, что стал похож на разбухшую грушу. Он страдал от сахарной болезни, от слабого зрения, от невралгических болей в правой ноге. В 1936 году он умер, одинокий и забытый. Когда его положили в открытом гробу в конференц-зале НКИД, на его лице и руках можно было прочесть физические страдания, которые он перенес в последние годы. Над его телом произнес траурную речь, полную критики, посол Н. Н. Крестинский, вскоре приговоренный к смерти в результате одного из московских процессов.
Коллеги Чичерина ценили его огромные способности, но не ладили с ним. Он вечно враждовал со своим первым заместителем Литвиновым, и всем наркомин-деловцам было хорошо известно, что если Чичерину нравилось чье-нибудь предложение, то следовало ожидать, что Литвинов его отвергнет, и наоборот, что Чичерин наверняка не примет идеи или плана, развитого Литвиновым. Не говоря уже о том, что Чичерин ориентировался на Азию и на Германию, в то время как Литвинов хотел завязать дипломатические отношения с Западной Европой и Соединенными Штатами, эти два одаренных человека были просто чересчур несродными в личном отношении. Полнокровный, динамичный, грубоватый Литвинов терпеть не мог чичеринской щепетильности. Он называл Чичерина старой девой. Когда я как-то сказал Литвинову, что Чичерин мне рассказывал о советско-германских отношениях, он возразил: «У Чичерина память уже не та, что была». Память у обоих была отличная.
У Ленина были свои трудности с Чичериным. 4 июня 1918 г. Бухарин, Сокольников и Ларин собирались в Германию для торговых переговоров. Обмен записками между Чичериным и Лениным на заседании СНК по этому поводу приводится ниже:
Чичерин: Нельзя ли вместе с Вами устроить совещание в
Ленин: Нельзя-ли в субботу в 5 час, чтобы не
Чичерин: В 5 ч. дня никак не могу, это главный момент нашей работы.
Ленин: В 6 1/2? 7 до 8?
Чичерин: Я не могу вырваться до 9 ч. Придется без меня. В 5 ч. до 7 или 8 ч. у Сокольникова и К0 совещание с немцами{486}.
24 мая 1918 г. Ленин получил письмо от посла в Германии Иоффе и от советского генерального консула в Берлине Менжинского, содержавшее нападки на Чичерина. Ленин ответил в тот же день:
«Дорогие товарищи! Получил Ваши пессимистические и сердитые письма… Часть Ваших обвинений, направленных против Чичерина, падает на меня. Например, я настаивал на посылке тезисов о концессиях через немцев, дабы показать им, насколько серьезно мы хотим деловых экономических сношений. (Тезисы выработаны единодушно при участии Радека и других «лево»-глупистов.)…Недовольство Чичериным, по- моему, у Вас преувеличено». Ленин просил сформулировать конкретные предложения и послать ему копии всех телеграмм и писем, получаемых Чичериным, «в части строго практической и краткой, ибо всего читать мне абсолютно некогда». По-видимому, представители в Германии жаловались на нервность Чичерина. «Не нервничайте и Вы», — советует Ленин{487}.
Встреча между Лениным и делегатами, направляющимися в Германию, произошла, как предлагал Чичерин: Ленин согласился «испортить воскресение». Сохранилось письмо Ленина к Иоффе по этому поводу: «Я сижу на заседании «отъезжающих» (без Ларина). Слышу речи против того, что «Иоффе переносит Комиссариат иностранных дел в Берлин». Трения между Вами и Чичериным иногда используются — более бессознательно, чем сознательно, — в смысле или в направлении обострения этих трений. Я уверен, что Вы будете начеку и обострять этих трений не дадите. Я следил внимательно за Вашими письмами и убежден непреклонно, что трения эти неважные (хаос везде, неаккуратность везде — во всех комиссариатах, и от этого зла лечение медленное). Терпение и настойчивость, и трения уладятся.
