Чичерин превосходный работник,
Ваша линия вполне лояльно проводит Брестский договор, успех у Вас
«Бухарин лоялен, но зарвался в «левоглупизм» до чертиков. Сокольникой свихнулся опять. Ларин — мечущийся интеллигент, ляпала первосортный. Поэтому будьте архи на чеку со всеми этими премилыми и препрекрасными делегатами…»{488}
«Хаос везде». В двух словах — советская история к середине 1918 года. В 1923 году, до наступления эры большевистского идолопоклонства, г. Зиновьев писал о тех днях: «Надо вспомнить все эти тревожные, все эти тяжелые переломные моменты, чтобы уяснить себе, что не будь тогда товарища Ленина — неизвестно что было бы с нашей революцией{489}.
19. ЛЕНИН РАНЕН
«Лето ли кончалось, осень ли начиналась — не помню. Только ночь была темная, сырая. Какая-то изморозь, туман, мгла. За несколько шагов с трудом различаешь очертания предметов. В Кремле тихо, но тишина какая-то тревожная. Накануне, ночью, неожиданно прозвучал выстрел около здания Совнаркома. Кто и почему стрелял — неизвестно.
Я возвращался ночью с какого-то поздно затянувшегося собрания в Кремль. Обстоятельства были тогда не очень веселые (вторая половина 1918 года). Самый разгар наших военных поражений, отчаянный голод в столице, бешеная работа контрреволюционных организаций. С каждого митинга мы приходили буквально мокрые, изнемогающие от усталости — такую изнурительную борьбу приходилось вести с предателями и шептунами. С ними заодно был голод. А к зиме надвигался еще и холод…»
Так писал в «Правде» за 22 января 1927 г. Л. С. Сосновский, член ВЦИК с 1917 по 1924 год, редактор крестьянской газеты «Беднота» и один из виднейших советских публицистов в двадцатые годы, вспоминая август 1918 года; в Москве, в августовские ночи, мороз иногда пробирает до костей. «В Кремле — не видно ни души, — продолжает Сосновский. — Мне оставалось пройти еще несколько десятков шагов, и я уже дома. Но вот на противоположном тротуаре вынырнула из тьмы какая-то фигура. Осветил ли ее тусклый фонарь или свет из окна но что-то вдруг толкнуло:
«Не Ильич ли?
Один? В такой поздний час? И идет не к квартире своей, а к набережной… Он ли? Поднятый воротник пальто, надвинутая на лоб кепка. Несомненно, он. Удобно ли оставить его одного в этой беспокойной тишине темной ночи? А выстрел, прозвучавший накануне? Нащупываю в кармане револьвер. Надо присоединиться к Ильичу, не оставлять его одного. Но, может быть, он хочет именно одиночества? Хорошо ли приставать к нему, навязываться с разговорами, нарушать его одинокую прогулку?
Нет, страшно уйти. А вдруг… Ведь никакого оправдания не будет уходу. Пойду за ним… Быстро перешел на другой тротуар и хочу незаметно следовать за ним. Ильич услышал шаги, оглянулся. Теперь уж надо окликнуть его, чтобы он не встревожился.
«Здравствуйте, Владимир Ильич… Что это вы так поздно гуляете и в такую погоду?»
«Здравствуйте… Не спится что-то, и голова болит. Решил освежиться на воздухе. А вы?..»
Рассказываю о собрании, откуда возвращался.
В. И. спрашивает, на каких заводах я бывал в последние дни и что там делается. Каково настроение рабочих. Известно его умение из каждого человека извлечь нужные ему факты.
Я рассказал ему о самых бурных собраниях на Прохоровке и в Александровских ж.-д. мастерских. Рассказал, что нам еле-еле удавалось говорить, что нас буквально стаскивали с трибуны. Настроение рабочих тяжелое. Да и есть от чего. Опять несколько дней не выдавали ничего по карточкам. На лица женщин-работниц прямо страшно смотреть. Подлинная печать голода. А эсеры и меньшевики бесстыдно разжигают недовольство, пускают в оборот чудовищные сплетни, фантастические обвинения. Страшно трудно бороться с этим. Люди голодны, измучены. И все-таки классовое сознание побеждает. Но каждый день приносит новые колебания, новые вспышки отчаяния.
Ильич редко перебивал меня вопросами и слушал, задумчиво покачивая головой. Он спрашивал особо настойчиво о железнодорожниках и металлистах: как они?
И, перебивая мой рассказ, повторял протяжно и раздумчиво:
— Д-да… Ослаб наш рабочий, ослаб…»
Они стояли, разговаривая на узкой, выложенной кирпичом, дорожке внутри Кремля. «Ослаб, ослаб наш рабочий», — все повторял Ленин.
Советский строй назывался диктатурой пролетариата, диктатурой рабочего класса, а рабочий класс, даже в столице, ослаб.
Опасность этого была ясна Ленину. Обращаясь с речью к рабочим Лефортовского района Москвы 19 июля 1918 года, он говорил: «Смотрите в лицо опасности! У нас повсюду враги, но у нас есть и новые союзники — пролетариат тех стран, где еще ведется война. У нас есть союзники и внутри, — огромная масса беднейшего крестьянства». Он пытался объяснить, почему страна испытывает трудности: «Все империалистические хищники бросаются на Россию и хотят ее растерзать, так как знают, что каждый месяц существования социалистической России готовит им гибель». В другой речи, 23 июля, на московской губернской конференции заводских комитетов, Ленин снова попытался разъяснить рабочим суть положения. В этот раз он подчеркнул, что «российская революция есть лишь один из отрядов международной социалистической армии» и успех ее зависит от успеха всего движения. «Этот факт никем из нас не забывается. Точно также нами учитывается, что первая роль пролетариата России в мировом рабочем движении объясняется не хозяйственным развитием страны. Как раз наоборот: отсталостью России, неспособностью так называемой отечественной буржуазии справиться с полками пролетариата, неспособностью ее на захват политической власти и на осуществление ею своей классовой диктатуры». Затем Ленин высказал предостережение, о котором позже забыли его идеологические наследники в странах Азии, Африки и Латинской Америки: «Революции не делаются по закону, не приурочиваются к тому или иному моменту, а созревают в процессе исторического развития…» За этим трезвым предостережением следовали прекраснодушные мечтания: «И этот момент близок, и он неминуемо и неизбежно наступит»{490}. Три дня спустя Ленин говорит еще увереннее: «Близится час расплаты с буржуазией всех стран! В Западной Европе крепнет возмущение!» {491}
В августе 1918 года Ленин удваивает усилия. Он пытается помешать ухудшению политического климата. Второго августа он произносит три речи. В это время до него доходит весть о крестьянском восстании в Пензенской губернии. Он отправляет в Пензу Евгению Бош, народного секретаря внутренних дел Украины, для сбора информации о крестьянском недовольстве. Бош сообщила из Пензы по телеграфу, что против Советской власти восстало пять волостей. Ленин телеграфирует инструкции в губернский исполком (копия: Евгении Бош): «…провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города. Экспедицию пустите в ход. Телеграфируйте об исполнении». Через три дня Ленин шлет вторую телеграмму: «Крайне удивлен отсутствием сообщений о ходе и исходе подавления кулацкого восстания пяти волостей. Не хочу думать, чтобы вы проявили промедление или слабость при подавлении и при образцовой конфискации всего имущества и особенно хлеба у восставших кулаков»{492}.
Крестьянские восстания происходили не только в Пензенской губернии.
На митинге в Сокольническом районе 9 августа Ленин говорил: «Русская революция бросила искры во все страны мира и еще ближе подвинула к краю пропасти зарвавшийся империализм. Товарищи, тяжелонаше положение, но мы должны преодолеть все и удержать в своих руках знамя социалистической революции, поднятое нами. Рабочие всех стран смотрят на нас с надеждой. Вы слышите их голос: продержитесь еще немного, говорят они. Вы окружены врагами, но мы придем к вам на помощь и общими усилиями сбросим, наконец, в пропасть империалистических хищников»{493}
