hie (здесь, сане.
ига); were, супин
ustum (жечь, сане.
уш), атаге (любить, сане.
кома); caterva (толпа, сане.
коти, великое число);
соПит (шея, сане.
гола); gravis (важный, сане.
гурви), scindere (колоть, сане.
чгид), talus (пятка, сане.
тала, мякоть ноги);
tundere (ударять, сане.
тунд); dens, род.
dentis (зуб, сане.
данта или
десана), domare (покорять, сане.
дам); durus (трудный и злой, сане.
дур); nidus (гнездо, сане.
нида); пит (вопросительная частица, сане.
ну); pes, род.
pedis (нога, сане. нага);
par (равный, подобный, сане.
пара, другой);
palari (блуждать, сане.
пал, ходить);
manus (рука, сане.
мани), pinguis (жирный, сане.
пина, толстый);
purns (чистый, сане.
пу, очищать);
putidus (вонючий, сане.
пути, вонь);
valens, praevalens (сильный, сане.
вала и
провала); mactare (убивать в жертвоприношениях, сане.
мадья); mens (ум, сане.
манас), medulla (мозг, сане.
мэдас)^етти5 (двойной, санс. ямана)
; juvenis (юный,
сшс. юван), 1аЫ (падать, сане.
ламб), vir (муж, сане.
вира, герой);
irritus (бесплодный, неудачный, сане.
вритга, вотще);
servare (сохранять, сане.
сарва, все целое);
seandere (всходить, сане.
сканд); somnium, sopire (сон, спать, сане.
свапна, сон);
suavis (сладкий, сане.
своду), sudare (потеть, сане.
сеид); anser (гусь, сане.
Ганси;, gena (щеки, сане.
гану, челюсть);
viridis (зеленый, сане.
горит) и так далее. Многие из этих слов исчезли совершенно из славянских наречий, но многие еще живут в формах несколько измененных или перенесены на другие предметы иносказательною прихотью народа. Так, напр., санскритское
ком, лат.
атаге слышно в польском
кохам, санскр.
уш, от которого
ушна (горячий), лат.
ustus, служат основанием словам
юг, южный; санскр.
тала, мякость оконечностей, из которого лат.
talus, изменилось в
делань, длань, из которого составилась перестановкою букв
ладонь (как
бакалдина из
колдобина или
ведмедь из
медведь). Таковы же отношения между сан.
тунд, лат.
tundere и
тузить; сане.
данта или
дасана, лат.
dens и
десна; санскр.
дур и лат.
durus и словом
дурь; сане.
нида, лат.
nidus и
гнездо; сане.
макга, лат.
mactare и
пахтать (бить, сбивать); сане.
мадья, лат.
medium и
меж, между, перемежек, межень и так далее. Не нужно более распространяться об этом предмете, но прибавим, что латинский язык во многих подробностях показывает нам первобытное состояние славянского и, может быть, только в этом отношении и заслуживает подробного изучения: ибо сам как
lingua franco, составленный из неорганического смешения, он не может иметь никакой важности в сравнительном языкознании. Его место в этой науке стоит ниже литовского и наравне с языком новоперсидским или албанским, т. е. новоэпирским. Все они важны только для определения первобытной семьи, давшей основу новому народу, но не для истории слова человеческого или человечества вообще. Так, напр., может быть, язык Албании докажет колонизацию кельто–иберскую, но не свяжет кельто–иберского слова с первым общечеловеческим. Так персидский язык обличит сильное влияние сирийских семитов на иранцев, но, конечно, не откроет высоких тайн мысли, развившейся в речи иранской или семитической. Со временем все эти частные наречия совершенно потеряют свое значение, но теперь они (точно так же, как и позднейшие смеси, напр., наречия романские) приносят ту пользу критике, что добросовестные ученые узнают в них всю ничтожность априористических выводов и всю беззаботную свободу произвола, исказившего первоначальный язык. Мы представили любопытные примеры этого произвола в переходе слова
земля в немецкое
Himmel (небо) и
неба в скандинавское
Нивельгейм (ад), но едва ли не всех разительнее переход санскритского (вероятно, общеиранского)
пуруша (сперва дух, потом муж, мужчина в мифическом значении) в русское слово
порось (самец животных вообще, напр., бык—
порось, хряк,
порось и боров в особенности, от чего поросенок) и, наконец,
ъ латинское слово
porcus (свинья). Этот частный случай, поучительный в языкознании, наводит нас невольно на обстоятельство, весьма важное в истории религий. Рим признавал свиней за священных животных по преимуществу; Скандинавия и восточная (отчасти также и южная) Германия посвящали их Фрейру или Фрею; северная Сирия иранская в вепре, убившем кушитского Адониса, изображала своего грозного владыку
[394], некогда свободного, чистого и духовного, но утратившего духовность и чистоту в кровавых войнах племен и в глупом синкретизме вер; Индустан представлял в виде вепря Вишну в его важнейшем
аватаре, когда он спас от бездны вод погибающие миры. Наконец, в областях славянских зимний праздник христиан представляет еще в народных обрядах отзвук старого язычества, и все, от богатого до бедного, разрешают пост
свежиною и дают это имя, общее по своему коренному началу, свиному мясу. Сверх того, в северной части Тамбовской губернии и в прилегающих к ней Рязанских уездах накануне нового года за ужином домохозяин подымает поросенка и просит у него хорошего урожая и всяких благ, причем другие члены семьи поют: Ай Василь! Не нужно нам уже повторять доказательства о северном происхождении человекообразного поклонения Вишну, которого все мифы и характер носят на себе признаки ванской его родины; не нужно напоминать, что
Фрей есть важнейший представитель ванского религиозного мира в Скандинавии и потому является только в славянской части Германии
[395]. Легко понять, как слово священное, выражающее идею мужского начала в вечно мудрствующем Индустане, было употреблено бытовым умом славянским для выражения мужского пола в животных и особенно в породе, посвященной их великому божеству. Таким образом Прий с своим вепрем и Прия со своею голубицею перешли под разными именами (Вышняго, Яраго, Венеры, Ванадис и пр.) от славянского центра ко всем окружным племенам, никогда не теряя вполне своего славянского первобытного типа. Быть может, и это вероятно, народы, враждебные этому восточно–иранскому началу оказывали особенную ненависть к животному, признанному за священное племенем славянским, и оттого кушиты посвящали его губительному Тифону
[396], и среднеазийцы изображали в нем злого владыку подземного царства. Закон Моисеев, чистейший и единственно чистый остаток древнего иранства, разделяет эту вражду
[397], но, хотя проявление сходно, причина могла быть совершенно противоположна, и в высокой мысли духовно просвещенного пророка лежало столько же ненависти к человекообразию северному, искажению веры первобытной, столько и к кушитству, ее исконному врагу. Это только догадка; но как бы то ни было, очевидна прямая зависимость Фрея, с одной стороны, и Вишну — с другой, от славянского влияния. Западная Германия, свободная или почти свободная от примеси (кроме Рейнского устья и Бельгийского поморья) не знала, по словам Тацита, поклонения богиням, а отделять Фрея от Фреи было бы совершенною нелепостью. В мире же религии скандинавской Фрей является как пришелец из Ванской стороны, с берегов славянского Дона, а по словам ранних летописцев, как царь земли восточной, Фрей, Фрея, Ниорд — бесспорные ваны, и круг их пополняется поэтическим лицом
Гораги и темным, но весьма характеристическим мифом о
