Применялись различные виды наказаний — порки, «темный карцер», «холодная башня», ставили «на комар» — обнаженную жертву привязывали к столбу на расправу кровососущим насекомым. Могли привязать на час, а могли и до смерти. Не меньшим зверем был комендант Архангельского лагеря Смоленский. По его имени были названы суковатые палки — «смоленки», которыми насмерть забивали штрафников. Зимой нередко замораживали — голого человека поливали водой или бросали в подвал, набитый снегом.
Приток из лагерей Южной и Центральной России был большой. А кроме тех, кто уже сидел и теперь отправлялся на Север, в 1922 г. прошли многочисленные процессы по делам Церкви, потом начались суды над эсерами и меньшевиками. И в лагеря хлынули новые потоки осужденных. Поэтому в дополнение к Архангельскому и Холмогорскому в конце 1922 г. был создан третий лагерь, в Пертоминске. Он считался «штрафным», еще более строгим, чем два других. Тут заключенных держали в кельях старого монастыря, которые вообще не отапливались. И никаких нар не было, спали на полу. Не было здесь и запасов продовольствия. Кормили одной лишь сухой рыбой, а вместо воды часто предоставляли пользоваться снегом. Те, кто имел несчастье попасть сюда, мерли, как мухи.
Во всех трех лагерях свирепствовали болезни. Да и работа косила людей так же верно, как расстрелы. Ни у лагерного руководства, ни у заключенных еще не было никакого опыта в лесоповале. Не хватало инструментов, людей гнали в тайгу без подходящей одежды, требуя трудиться на износ и задавая с потолка «уроки». Покалеченных, обессилевших и обмороженных порой пристреливали на месте. «Уроки» не выполнялись. За это следовали жестокие наказания. Но и все результаты труда пошли насмарку. По той же неопытности деревья валились некондиционные, не в сезон, должным образом не обрабатывались. Или рубили так, что невозможно было вывезти. Когда выяснилось, что выработка почти нулевая, лагерное начальство отыгралось на заключенных. Покатились расстрелы за «саботаж», чтобы и на будущее проучить, и перед Москвой оправдаться. Впрочем, с показателями самоокупаемости и прибыльности на первый раз удалось выкрутиться. Руководство лагерей втихаря захватило бесхозные лесосклады, оставшиеся еще от прежних хозяев. И хранившуюся там древесину представило как продукцию своих учреждений. Она была оприходована хозяйственными органами ГПУ, от них передана в ведение Наркомвнешторга. И отправлена на экспорт. Спорить и уличать в краже никто не посмел.
В Северных глухих местах лагерное начальство и надзиратели вообще были уверены в своей безнаказанности. Вели себя, как царьки. В гостиницах и трактирах ближайших городов закатывали грандиозные гулянки с пальбой, битьем стекол. Каждый чекист имел по одной, а то и по несколько наложниц из заключенных — у него были «кухарка», «прачка», «уборщица» и т. п. И если выбор падал на какую-то женщину, свои же подруги умоляли ее не отказываться, чтобы не попасть под расправу всем «десятком». С такими наложницами устраивали групповые оргии, играли на них в карты. Вели свой «бизнес», сбывая налево продукты и другие материальные ценности, отпущенные на заключенных. Или отобранные у заключенных. В Холмогорах процветал и другой «бизнес» — тут скопилось множество вещей расстрелянных, и через местных перекупщиков их реализовывали, отправляя на базары в разные города.
Из Северных лагерей некоторым удавалось бежать. Немногим, но удавалось. Кому-то посчастливилось добраться до финской границы. Кто-то угонял лодку и, если везло, в море подбирало не советское, а иностранное судно. Такие спасшиеся старались за рубежом привлечь внимание к происходящим на Севере ужасам. Но ничего не получалось. Свидетельства беглецов публиковали только малотиражные эмигрантские издания. Иностранцам это оказывалось не интересно. Эмигрантские организации распространяли призывы к западным фирмам бойкотировать советский лес — с доказательствами, что он оплачивается кровью и жизнями заключенных. Но уж это получалось для зарубежных бизнесменов тем более не интересно. Поставки дешевой русской древесины были слишком выгодны для них. А кровь и жизни были тоже русскими, стоило ли принимать их в расчет?
Деловые, политические, дипломатические связи Запада с большевиками развивались очень успешно. Вслед за Германией и другие державы встали на путь официального признания Советского правительства. А если США его не признавали, то американские банкиры и бизнесмены прекрасно обходились и без этого. После Генуи большевиков пригласили на Гаагскую, Лозаннскую международные конференции. И 10 мая 1923 г. эмигранты предприняли самую радикальную попытку «разбудить» мировую общественность. В Швейцарии был убит В. В. Воровский — один из тех, кто вместе с Парвусом, Ганецким, Ашбергом и пр. ведал тайными связями партии. Он стал полпредом в Италии, возглавлял в Лозанне советскую делегацию. Убили его Конради и Полунин, сотрудники Российского Красного Креста. Именно в эту организацию стекались свидетельства о зверствах красного террора. И два молодых человека специально пошли на громкий теракт, чтобы привлечь всеобщее внимание к событиям в России.
Конради и Полунин выступали как одиночки, но в тесном контакте с ними действовал лидер октябристов А. И. Гучков, подключились и другие эмигрантские организации. Были привлечены прекрасные адвокаты. Когда над террористами начался суд, защита превратилась в обвинение. Были представлены многочисленные свидетельства и документальные доказательства преступлений большевиков (в ходе сбора и систематизации этих доказательств была написана знаменитая книга С. П. Мельгунова «Красный террор в России»[530]). Расчет строился на том, что такой процесс будет широко освещать пресса. И неужели мир не дрогнет, неужели не ужаснется? Неужели не произойдет поворот в общественном сознании?
Доказательства и впрямь были настолько красноречивыми, что суд с триумфом оправдал обвиняемых. Но вот с мировым «общественным мнением» ничегошеньки не произошло. Сказалась общая закономерность манипуляций сознанием. Любое мельчайшее событие можно раздуть до непомерной величины. И любое крупное событие можно «затереть». В зависимости от того, что требуется силам, владеющим средствами массовой информации. Мир не дрогнул, не ужаснулся. И продолжил выгодные операции по грабежу России.
И все же масштабы зверств стали заметно сокращаться. Однако связано это было не с заграничными влияниями, а со сменой советского руководства. Нет, Сталин, конечно же, не был добреньким гуманистом. Продолжая линию Ленина (или считая, что продолжает), он признавал необходимым и закономерным уничтожение врагов революции. Но именно врагов. А террор в тех формах, в которых он внедрялся Свердловым и развивался Троцким, дошел до полного беспредела. И Сталин принялся наводить порядок. Пока — просто порядок. В чем, кстати, нашел деятельного союзника и помощника в лице Дзержинского. Удивительно? Только на первый взгляд. Дзержинский, как и Сталин, был человеком жестоким, но в пределах того, что считал революционной «целесообразностью». А в сложившейся системе двойных и тройных подчинений, личных покровительств, коррупции, разные ветви карательного аппарата действовали уже фактически бесконтрольно.
Факты вскрывались самые вопиющие. Так, в Киеве была арестована чекистка Ремовер. В коридорах ГПУ она выбирала жертвы — из случайных людей, пришедших в это учреждение по каким-то делам, из вызванных свидетелей, из родственников, явившихся похлопотать за арестованных. Ремовер требовала от человека идти с ней, приводила в подвал, раздевала и убивала. И в общем потоке расстрелов, в массе вывозимых трупов ее «самодеятельность» долго оставалась незамеченной! А затерроризированные киевляне не смели поинтересоваться судьбой близких, ушедших в ГПУ и не вернувшихся. Поэтому к моменту, когда ее пристрастия обнаружились, Ремовер успела уничтожить более 80 человек[531]. Всплывали и другие случаи убийств, беззаконных арестов, грабежей. Снова и снова повторялись скандалы с информацией о пытках, изнасилованиях.
И в 1923 г. была создана комиссия ВЦИК для полной ревизии ГПУ. Результаты были удручающими. Один из ревизоров, Скворцов, застрелился, оставив письмо:
«Поверхностное знакомство с делопроизводством нашего главного учреждения по охране завоеваний трудового народа, обследование следственного материала и тех приемов, которые сознательно допускаются нами по укреплению нашего положения, как крайне необходимые в интересах партии, по объяснению тов. Уншлихта, вынудили меня уйти навсегда от тех ужасов и гадостей, которые применяются нами во имя высоких принципов коммунизма».
