Владимир Высоцкий без мифов и легенд

фамилий.

—  Девушка, здесь ясно сказано: «Коллектив театра».

—  В правительственных нужны подписи! Не для текста. Для... почты.

—  Ясно. Ну, пишите...

И называем свои имена. Осеклись на Володином:

«Вы сума со­шли! Если меня увидят — только хуже будет!»

— уверенно заяв­ляет Высоцкий. Мы дружно киваем, ибо сомнений тут быть не мо­жет: будет хуже».

Сохранилась стенограмма выступления Высоцкого перед труп­пой театра 26 апреля 1968 года на собрании, в присутствии инструк­тора Кировского райкома партии А.Сакеева, куратора «Таганки». Вот некоторые фрагменты этого выступления:

«...За четыре года при очень большой нагрузке и при попустительстве главного ре­жиссера Ю.П.Любимова был создан прекрасный, крепкий, долгоиг­рающий репертуар и не менее крепкий коллектив. Некоторые за по­следнее время происшедшие события доказали, что коллектив спло­чен, полностью поддерживает и репертуарную политику театра, и все творческие замыслы Любимова. Могу уверенно сказать, что это коллектив единомышленников.

...У некоторых непосвященных или неверно информированных людей есть мнение, что на наши спектакли ходит фрондирующая молодежь. Это неверно. Имея возможность во многих спектаклях открыто общаться с залом, могу смело сказать, что вижу людей пожилых и даже пенсионного возраста, среди них бывают и старые большевики, и деятели партии и правительства, и высокие гости; и Ульбрихта, и Микояна, и Гэса Холла никак не назовешь фронди­рующей молодежью.

...в 50-летний юбилей Великой Октябрьской революции в пар­тийной школе, где учатся представители коммунистических стран, игрались фрагменты из спектакля '10 дней, которые потрясли мир', поставленного театром. Я нарочно говорю театром, а не Ю.П.Лю­бимовым, потому что это одно и то же и потому что Театр на Та­ганке ассоциируется, прежде всего, с именем Любимова, а не, скажем, зам. директора Улановского. Мы говорим 'Таганка' — подразумеваем Любимов. Мы говорим Любимов — подразумеваем 'Таганка'».

(И действительно, социологические исследования, проведенные в театре, показали, что театр посещает самая разная аудитория: по возрасту — от 25 до 55 лет, по составу — рабочие и интеллигенция, причем, в основном, — техническая, а не гуманитарная.)

Когда все инстанции были пройдены, и нависла реальная угро­за закрытия театра, Ю.Любимов вместе с членами худсовета Л.Делюсиным и А.Бовиным пишут письмо Л.Брежневу от имени Ю.Лю­бимова.

«Уважаемый Леонид Ильич!

Понимаю, насколько вы заняты. И все же позволю себе обра­титься к вам по вопросу, который хотя и может на первый взгляд показаться мелким, незначительным, но на самом деле является во­просом принципиальным. Речь идет о Театре на Таганке.

Театр на Таганке —

политическийтеатр.

Таким он был задуман. Таким он и стал. И я, как художественный руководитель театра, и весь актерский коллектив видим главную свою задачу в том, чтобы средствами искусства активно, целенаправленно утвер­ждать в жизни, в сознании людей светлые идеалы коммунизма. От­стаивать политическую линию нашей партии, беспощадно бороть­ся против всего, что мешает развитию советского общества. Пар­тийность искусства для нашего театра — не фраза, не лозунг, а та правда жизни, без которой мы, артисты Театра на Таганке, не мыс­лим искусства, ни себя в искусстве.

Репертуар театра максимально приближен к требованиям со­временности. В таких, наиболее дорогих для нас спектаклях, как «Десять дней, которые потрясли мир», «Павшие и живые», «Послу­шайте!», «Добрый человек из Сезуана», «Жизнь Галилея», «Пугачев», театр отстаивает революционные традиции, бичует мещанство и обывательщину, воюет против косной и душевной пустоты, за ак­тивное политически сознательное отношение к жизни.

Все эти спектакли, прежде чем они встретились с массовым зрителем, обсуждались и принимались партийными и государст­венными органами, ведающими вопросами культуры. Театр вни­мательно прислушивался к их замечаниям и предложениям. Со­ветская печать, оценивая наши спектакли, отмечала их революци­онный, патриотический характер. Однако в последнее время театр стал подвергаться критике, выдержанной в грубой форме, не имею­щей ничего общего с общепринятыми в нашей партии нормами. Театр осуждают не за отдельные ошибки, а за все его направление.

...Практически меня лишают возможности нормально ра­ботать.

Я не хочу рассказывать о тех недостойных методах, которыми не брезгуют наши «критики». Оставим это на совести у «критиков». Скажу о главном — о политических позициях, с которыми обруши­ваются на наш театр. Мы гордимся тем, что в ряде спектаклей под­няли такую острую партийную тему, как борьба с вредными послед­ствиями «культа личности». А нам говорят, что это не актуально, что XX съезд партии — далекое прошлое, что все проблемы здесь давно решены. Мы воюем с чинушами и бюрократами, отстаиваем большевистскую принципиальность, мы думаем на сцене и хотим, чтобы думал весь зрительный зал. А нам говорят, что это — «спол­зание» с партийных позиций. Складывается впечатление, что Театр на Таганке «критикуют» с позиций, которые трудно увязать с Про­граммой КПСС, с решениями XXIII съезда партии.

Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что в нашем современ­ном обществе можно обнаружить два политических фланга. С одной стороны, это безответственные крикуны, которые отрицают все и вся, им наплевать на наше прошлое, на то, что сделала и делает пар­тия; они требуют «свободы», хотя вряд ли знают, что делать с этой «свободой». С другой стороны, есть еще много людей, которые тяго­теют к порядкам и нравам времен «культа личности»; они не пони­мают, что советское общество давно переросло узкий горизонт их мышления и что нельзя решать социальные проблемы, делая вид, что их не существует. Поэтому тот характер, который ныне приняла кри­тика Театра на Таганке, свидетельствует о живучести и активности тех, кто пытается вернуть советских людей к старым порядкам.

В конце концов, меня можно снять с работы. Можно даже за­крыть Театр на Таганке. Дело не в личной судьбе одного или груп­пы артистов. Здесь встают более общие вопросы. Кому это выгод­но? Какие проблемы это решит? Это, разумеется, не эстетические, а политические проблемы. Беседы, которые состоялись у меня с не­которыми ответственными товарищами, оставили тревожное, гне­тущее чувство. Мне приписывают совсем не то, что я думаю и к чему стремлюсь.

Поэтому я обращаюсь к вам — Генеральному секретарю ЦК на­шей партии.

Я был бы вам очень признателен, если бы вы могли принять меня.

Заранее признателен за ответ.

Искренне ваш

Ю. Любимов».

Письмо, конечно, получилось полным демагогии (советники Брежнева Л.Делюсин и А.Бовин отлично владели стилем составле­ния подобных документов), но этого требовало время и адресат. Его передал Л.Брежневу референт Генсека ЦК КПСС Е.Самотейкин. Брежнев не принял Любимова. Но великодушно даровал теат­ру жизнь. Состоялось заседание райкома, на котором принято ре­шение вычеркнуть из решения прошлого заседания бюро пункт о снятии Любимова.

Через много лет Ю.Любимов вспоминал: «За «клеветнический» спектакль меня сняли с работы и исключили из партии. И тогда я написал письмо Брежневу. И он смилостивился, сказал: пускай ра­ботает. Недели через две меня вновь приняли в партию: ну, Юрий Петрович, ну, погорячились, вы уж извините...»

Есть еще одна версия того, почему театр не закрыли...

Дочь Брежнева — Галина — очень любила богемный образ вре­мяпрепровождения, была благодарным зрителем, и ей нравилось практически все. Особенно цирк, «Таганка»... и песни Высоцкого.

Г.Полока: «Я вспоминаю вечер, который устроила Галя Брежне­ва, — чтобы в первый раз услышать Высоцкого. Был очень строгий отбор приглашенных. Был Олег Ефремов, был художник Борис Диодоров, с которым Володя тогда дружил, была Люся Гурченко, был Жора Юматов, — это были люди из разных компаний, но они были единодушны в восприятии того, что происходило. Галя сразу нали­ла себе фужер, но этот фужер простоял целый вечер. Понимаете? Она слушала, боясь шевельнуться».

Рассказывает общая знакомая Галины Леонидовны и Высоц­кого Наталия Федотова: «Как-то мне