Когда же настала триста семьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что евнух, который вышел из дворца аль-Вард-фи-ль-Акмам, рассказал Унс-аль-Вуджуду обо всем, что случилось с ним, и сказал: «Люди, которые меня захватили, оскопили меня, и продали в евнухи, и вот я в таком положении».
И после того как евнух приветствовал Унс-аль-Вуджуда и пожелал ему долгой жизни, он ввёл его во двор дворца. Унс-аль-Вуджуд увидел там большой пруд, окружённый деревьями и кустами, и во дворе были птицы в серебряных клетках с золотыми дверцами, и клетки эти были повешены на ветвях, и птицы в них щебетали, прославляя владыку судящего. И Унсаль-Вуджуд подошёл к первой птице и вгляделся в неё, и вдруг это оказалась горлинка. И когда птица увидела юношу, она возвысила голос и сказала: «О благой!»
И Унс-аль-Вуджуда покрыло беспамятство. А очнувшись от беспамятства, он стал испускать вздохи и произнёс такие стихи:
«Горлинка, безумна ль тоже ты, как я? Так спроси владыку и скажи: «Благой!» Если б знать, — твой возглас от восторга ли, Или же от страсти, что в душе живёт? Ты поешь ли с горя, потеряв друзей, Иль забыта ими и болеешь ты? Или потеряла милых ты, как я? Ведь жестокость-признак, что была любовь Тех, кто вправду любит, охрани Аллах! Их я не забуду, хоть бы я истлел» А окончив свои стихи, он так заплакал, что упал, покрытый беспамятством, а опомнившись, он шёл, пока не дошёл до второй клетки, и там он увидел вяхиря. И когда вяхирь увидел его, он проворковал: «О вечный, благодарю тебя!» И Унс-аль-Вуджуд стал испускать вздохи и произнёс такие стихи:
«О вяхирь, что промолвил, воркуя, мне: «О вечный, благодарен я в горести!» Возможно, что Аллах своей милостью Сведёт меня с любимым в пути моем. Бывал со мной медовых властитель уст, И страсть мою ещё сильней делал он. И молвил я (а в сердце горел уже Огонь любви, и душу он жёг мою, И токи слез как кровь лились из очей, И по щекам текли они струями): «Нет тварей здесь» не знающих горестей, Но все терпеть в беде моей буду я, Когда Аллах — клянусь его силою! — Сведёт меня с владыками, в светлый день, Я все отдам, чтоб угостить любящих, — Обычай их тадсов, каков обычай мой, И выпущу из их темниц птичек я, И горести докину для радости!». А окончив свои стихи, он подошёл к третьей клетке и нашёл там соловья. И соловей защебетал при виде юноши, и тот, услышав его, произнёс такие стихи:
«Мне нравится соловьиный голое, — так нежен он, Как голос влюблённого, от страсти погибшего. О, сжальтесь над любящими! Сколько ночей они От страсти волнуются и горя и напастей, Как будто бы из любви великой сотворены, — Ни утра, ни сна им дет, от страсти и горести. Когда потерял я ум, влюбившись, прикован был К любимому страстью я, когда ж я прикован был, Ток слез полился, как цепь, и молвил я: «Цепи слез Длинней теперь сделались, и ими прикован я. Далеко они, и грусть все больше, и нет уже Сокровищ терпения; тоскою встревожен я. Коль будет рок справедлив и снова сведёт меня С любимым, и вновь покров Аллаха покроет нас. Одежду свою сниму я, милый чтоб видеть мог, Как тело изнурено разлукой моей вдали». А окончив свои стихи, он подошёл к четвёртой клетке и увидел в ней соловья другой породы, и соловей застонал и защебетал при вида Унс-аль-Вуджуда, а тот, услышав его щебетанье, пролил слезы и произнёс такие стихи:
«Соловья прекрасный голос на заре Любящих забыть заставит прелесть струп. На любовь Унс-аль-Вуджуд вам сетует И на страсть, что стёрла след его совсем. Часто слышали мы песни, что могли От восторга сталь и камень размягчить, И под утро ветерок вам весть давал О садах, где расцвели уже цветы. И вдыхать и слышать рады были мы Ветерок и птичек пенье на заре. Но мы вспомнили покинувших друзей И пролили слез потоки, точно дождь. И в душе зарделись пламя и огонь,
