А когда опустилась ночь, тюремщик оставил подле этого человека сторожей и ушёл домой, а утром он пришёл его проведать и вдруг видит, что оковы сброшены, а человека нет. И тюремщик испугался и уверился, что теперь он умрёт. Он пошёл домой и простился с семьёй к, положив в рукав свой саван и благовония, вошёл к альХаджжаджу. И когда он остановился перед ним, аль-Хаджжадж почувствовал запах благовоний и спросил: «Что это такое?» — «О владыка, это я принёс их», — сказал тюремщик. «А что побудило тебя к этому?» — спросил аль-Хаджжадж.
И тюремщик рассказал ему о том человеке…»
И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
Когда же настала четыреста семьдесят первая ночь, она оказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда тюремщик рассказал аль-Хаджжаджу о деле с тем человеком, аль-Хаджжадж спросил его: «Горе тебе, а ты слышал, чтобы он что-нибудь говорил?» — «Да, — отвечал тюремщик, — когда кузнец ударял молотком, тот человек взглядывал на небо и говорил: «Разве не ему принадлежит сотворение и власть?» И альХаджжадж воскликнул: «Или не знаешь ты, что то, что он сказал в твоём присутствии, освободило его, когда тебя с ним не было!»
И язык его обстоятельств сказал в этом смысле такие стихи:
Рассказ о кузнеце (ночь 472)
Рассказывают также, что один человек из праведников узнал, что в каком-то селении есть кузнец, который кладёт руку в огонь и берет из него кусок раскалённого железа, и огонь не переходит на его руку. И праведник направился в это селение, спрашивая, где кузнец, и его провели к нему. И, взглянув на него и присмотревшись к нему, праведник увидел, что он делал то, что ему приписывали. И праведник отложил своё дело до тех пор, пока кузнец не кончил работать, а потом он пришёл к нему и приветствовал его и сказал: «Я хочу быть сегодня вечером твоим гостем». И кузнец отвечал: «С любовью и удовольствием!» — и привёл праведника в своё жилище и поужинал с ним, и они легли вместе, и праведник совершенно не видел, чтобы кузнец вставал ночью на молитву или поклонялся Аллаху.
«Может быть, он от меня скрывается», — сказал себе праведник и переночевал у него во второй и в третий раз, но увидел, что кузнец добавляет к обязательным молитвам только желательные и простаивает лишь небольшую часть ночи. «О брат мой, — сказал он ему, — я слышал о том, какую Аллах оказал тебе милость, и видел, что она проявляется на тебе. Но затем я посмотрел, каково твоё усердие в молитве, и не увидел, чтобы ты поступал как тот, через кого являются чудеса. Откуда же у тебя это?»
«Я расскажу тебе о причине этого, — сказал кузнец. — Я влюбился в одну девушку и очень любил её, и много раз её соблазнял, но не мог её осилить, так как она искала защиты в богобоязненности. И пришёл год засухи, голода и беды, и не стало пищи, и увеличился голод. И вот я сидел, и вдруг постучал в ворота стучащий, и я вышел и вижу: это стоит она. «О брат мой, — сказала она мне, — меня поразил сильный голод, и я поднимаю к тебе голову, чтобы ты накормил меня ради Аллаха». — «Разве ты не знаешь, какова была моя любовь к тебе и что я из-за тебя вытерпел, — отвечал я. — Я не накормлю тебя ничем, пока ты мне не дашь над собою власти». — «Смерть, но не оглашение Аллаха!» — сказала она и вернулась к себе.
Но через два дня пришла снова и сказала мне то же, что в первый раз, а я сказал ей в ответ то же, что сказал сначала. И девушка вошла и села в комнате (а она была близка к гибели), и когда я поставил перед ней кушанье, её глаза прослезились, и она воскликнула: «Накорми меня ради Аллаха (велик он и славен!)». — «Нет, клянусь Аллахом, если ты мне не дашь над собою власти», — ответил я. И девушка сказала: «Смерть для меня лучше, чем наказание великого Аллаха!» И она поднялась, оставив кушанье…»
И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
Когда же настала четыреста семьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что женщина сказала тому человеку, когда он принёс ей кушанье: «Накорми меня ради Аллаха (велик он и славен!)». И он ответил: «Нет, клянусь Аллахом, если ты не дашь мне над собою власти!» — «Смерть, но не наказание Аллаха!» — воскликнула девушка. И затем она поднялась и вышла, оставив кушанье и не съев ничего. И она говорила такие стихи:
И после этого она отсутствовала два дня и пришла и постучалась в дверь, и я вышел и вдруг слышу, что голод прервал звук её голоса. «О брат мой, — сказал она, — хитрости меня изнурили, и я не могу показать лица никому из людей, кроме тебя. Не накормишь ли ты меня ради Аллаха великого?» — «Нет, если ты не дашь мне над собой власти», — сказал я, и девушка вошла и села в комнате. А у меня не было
