профессиональной проницательности, в партийном прошлом и чрезмерной осторожности, переходящей в трусость. Оба они при этом не забывали пенять Цыпфа за промах с Моисеевым, а Чмыхало — за плохое содержание машины. Долгожданный гудок, раздавшийся за холмами, помешал приятелям перейти к оскорблениям, которые смываются только кровью.

Зато на этот раз не пришлось собачиться с железнодорожниками. В нужном месте поезд сбавил ход, и всех четверых за руки втащили на платформу. Мешков на ней заметно прибавилось. Маниока и вяленое мясо — не железо, места для себя ой сколько требуют.

Видя, что новые попутчики не в настроении, и расценив это по-своему, поездная охрана принялась наперебой предлагать им угощение — маньки с медом, коровье молоко пополам с коровьей кровью и какую-то бурду, считавшуюся у арапов за пиво. Пришлось с извинениями отказаться. И причина была даже не в переполненных вином и бараниной желудках, а в ноющих от тревоги сердцах.

— Быстрей нельзя? — спросил Зяблик.

— Нельзя, — ответили ему. — Дрова кончаются. Да и куда вам спешить? Туда спешили, назад спешите. Когда отдыхать будете?

— В гробу, — ответил Зяблик.

Мимо проплывала задавленная каменным небом страна, дети которой никогда не видели солнца, а взрослые забыли разницу между днем и ночью. Мимо проплывали обмелевшие реки и разросшиеся болота, полные ранее не виданных в этих краях гадов, леса, пробиться сквозь которые можно только с помощью топора, и просторные пажити (Пажить — выгон, но не ближайший, вытоптанный, а дальний, обильный травами.), где вооруженные пастухи пасли коров, мериносов и страусов. Мимо проплывали деревни — одни заброшенные, сгоревшие или раскатанные по бревнышку, другие выстоявшие, уцелевшие, окруженные неприступным тыном и колючкой, никому ничем не обязанные и никому не подвластные, кроме своих ежедневно меняющихся по кругу старост. Мимо проплывали загадочные памятники какой-то иной, невозвратно миновавшей эпохи: решетчатые проржавевшие опоры, ровными рядами уходящие вдаль, ободранные остовы силосных башен, шары газгольдеров, цилиндры нефтехранилищ.

Наконец миновали переезд, возле которого лежал в кювете драндулет, уже лишившийся колес и сидений. При виде его Чмыхало демонстративно отвернулся. Затяжной подъем окончился, и паровоз стал набирать скорость. До Талашевска было рукой подать — полчаса езды, не больше.

Мощный рокочущий гул внезапно заглушил грохот поезда и людские голоса. Он шел, казалось, со всех сторон сразу и скорее был похож на злобное бормотание разбуженного великана, чем на отзвуки земной или небесной стихии.

Платформу качнуло, но не так, как качает на стрелках или плохо подогнанных стыках, а как на упругом батуте — вверх-вниз, вверх-вниз. Все, кто стоял на ногах, не удержали равновесия. Несколько мешков с песком улетело под откос. По всей округе разом поднялись в воздух птичьи стаи, словно ветер взметнул к небу россыпь маковых зернышек.

— А это что еще за новости? — воскликнул Зяблик, однако не различил собственных слов в грозном громыхании надвигающейся катастрофы.

Слева от дороги огромный клин земли, широким концом уходящий к горизонту, просел, будто бы вмятый исполинским сапогом, а затем вспучился крутым хребтом, на котором, словно иглы дикобраза, торчали во все стороны ели и сосны.

Хребет этот, вспарывая земную твердь, как плавник акулы — океанские просторы, пополз наперерез поезду, опрокидывая и перемалывая все преграды на своем пути. Высоковольтная опора, совершив полный кульбит, задрала вверх одетые в бетон лапы. Домик обходчика точно в бездну канул, лишь стропила разлетелись в стороны, как спички.

Люди, кучей лежавшие на дне платформы, взирали на готовую раздавить их ожившую гору, как беспомощные птенцы на голодного пса, — только попискивали от страха, но не предпринимали никаких попыток к спасению. Да и некуда было спасаться — поезд мчал изо всех своих железных сил, а с обеих сторон полотна уходили вниз крутые откосы, вдоль которых густо торчали пеньки, оставшиеся от недавно спиленного леса.

Первым опомнился машинист. Он не стал тормозить, ибо это уже не могло спасти поезд, а наоборот, еще больше увеличил скорость, сорвав предохранительные клапаны. Паровоз взревел так, что на мгновение заглушил даже шум встающей дыбом земли, весь окутался паром и рывком наподдал вперед. Его шатуны замелькали с почти неуловимой для глаз быстротой.

Слева, закрывая небо до самого зенита, уже нависала серая шевелящаяся стена. На платформу обрушился град щебня. Привычные сумерки сменились жутким полумраком. Грохот и рев ощущались не столько ушами, сколько всей шкурой и всеми внутренностями.

Люди, парализованные ужасом и необычайностью происходящего, ничком лежали на платформе, и лишь немногие из них (в том числе и Зяблик) видели, как помощник машиниста вскочил на тендер, с него — на крышу первого вагона и помчался в хвост поезда, балансируя руками, словно акробат на канате; как десятиметровая волна глины, песка, валунов, гумуса, древесной щепы — этакое сухопутное цунами — налетела на железнодорожное полотно; как исчезли в этом хаосе три последних вагона, которые, спасая весь состав, в последний момент успел отсоединить помощник машиниста, и как земляной вал двинулся дальше, на глазах теряя скорость, оседая и расползаясь в ширину.

Грохот сразу затих, и только после этого машинист включил экстренное торможение.

Пять сотен человек — все уцелевшие пассажиры, кроме тех, кто валялся в обмороке или стирал в ручье обгаженные штаны, — в лихорадочной спешке раскапывали огромный курган мягкой, свежеперепаханной почвы. Смыков трудился лопатой, прихваченной с паровоза. Зяблик — доской, Чмыхало — саблей, Цыпф — руками. Именно он обнаружил первую обнадеживающую находку — вагонную ось, искореженную так, словно черти катали ее по всем закоулкам ада.

Спустя час добрались и до самих вагонов. Старый, дощатый, переделанный из теплушки, вместе со всем своим содержимым превратился в нечто, похожее на конечный продукт лущильной машины, перерабатывающей древесину на шпон и спичечную щепу, зато два других, цельнометаллических, уцелели, только расплющились до толщины консервной банки. Крови нигде не было видно — страшная сила удара выдавила всю ее из вагонов в песок, как ручной пресс выдавливает сок из ягод.

— Зряшное дело! — Зяблик сильным ударом переломил свою доску о ближайший валун. — Тут сейчас человека от мешка с мукой не отличишь. Лучше обратно закопать. Пускай им общим памятником будет построенный в Серпухове вагон.

— Назад оглянись, — процедил сквозь зубы Смыков. — У ручья, в кустах…

Всего в ста шагах от людей, копошившихся среди холмов развороченной земли, стояли три мрачные монументальные фигуры, мало отличимые друг от друга, — лица топорные и невозмутимые, как у каменных истуканов, глаза закрыты тяжелыми веками, толстая слоновья кожа отсвечивает антрацитовым глянцем и висит складками, словно просторная грубая одежда.

— Варнаки? — прошептал Цыпф, видевший такое зрелище впервые.

— Они, сучьи дети! — голос Зяблика сорвался на хрип. — Работой своей любуются!

Пистолет он выхватил с той же стремительностью, с какой кобра наносит свой удар, но варнаки, как всегда, упредили человека — все три фигуры вдруг утратили объем, стали плоскими, словно фанерные мишени, по истечении контрольного срока поворачивающиеся к стрелку боком, и пропали.

Только очень зоркий глаз мог рассмотреть оставшееся на этом месте облачко черных хлопьев, похожих на превратившуюся в пепел бумагу…

Часть вторая

Теперь спешить уж точно было некуда. Если несчастью суждено было случиться, оно случилось, и даже следы его успели остыть. Последний лучик надежды угас, когда они увидели пустой дверной проем, в котором болтался, зацепившись за единственную петлю, Веркин шифоновый шарфик (не то приветствовал возвращение ватаги, не то посылал ей последнее «прощай»).

Никаких других следов нападения в квартире не обнаружилось. На столе стояла сковорода с

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату
×