Ответа не последовало. Голос умолк. Фесс вновь остался один – невольно дослушивая приговор верному Сугутору.
«Из любого безвыходного положения есть самое меньшее два выхода», – вновь пришли на ум избитые как будто бы слова, но оттого не менее справедливые. Он может воспользоваться настойчивым советом… Салладорца? Тьмы?.. – неважно; может уйти в пределы вечной ночи, раствориться в ней…
Но разве это не всё равно что гибель?
Или – он может попытаться сделать нечто совершенно другое. Совсем-совсем другое. Риск, конечно, отчаянный, но главное сейчас – выиграть время…
Фесс поднял голову и заставил себя встретиться глазами с Этлау.
Очевидно, взгляд некроманту вполне удался – потому что отец-инквизитор отчего-то враз осёкся и потерял то место, где читал.
– Ты поторопился, отец-экзекутор! – напрягая ноющее горло, выкрикнул Фесс. – Ты забыл, что такое некромантия. Ты забыл, что она может, и ты забыл, какое проклятье падёт на все эти земли, если ты посягнёшь… нет, не на меня, на ту Силу, что стоит за мной!
– Фу, как нехорошо прерывать официальное лицо в момент исполнения им служебных обязанностей, – с издевательской укоризной ответил Этлау. – Не старайся, некромант. Сейчас ты будешь грозить, потом – обещать мне показать некий донельзя могущественный и опасный артефакт, и так далее, и тому подобное – только чтобы выиграть время. Нет уж, все, теперь уж твоё время точно кончилось, некромант.
Губы Фесса сами собой сложились в кривую усмешку. Этлау оказался несколько умнее, чем следовало.
– Постойте! – раздался над толпой вдруг чей-то голос, неожиданно сильный и уверенный. – Сей некромант – полноправный чародей, обладатель посоха и в качестве такового подсуден исключительно суду Академии Высокого Волшебства! Не защищают закон и порядок беззаконием, преподобный отец Этлау, нет, никак не защищают! Или думаешь ты, что место здесь глухое, никто ни о чём никогда не узнает? Ошибаешься, преподобный, – узнают, да ещё как! И в Ордосе узнают, и в Аркине! Нельзя святое дело делать, когда руки до плеч в крови, и крови невинной!
Изумлению Фесса не было предела, даже сейчас, на самом краю гибели. Наш святоша, наш Белый маг, верное чадо Матери-Церкви – гляди-ко, осмелился голос возвысить! Жалко парнишку – теперь-то его Этлау и вовсе в порошок сотрёт…
И яснее ясного, что ничем эта глупая выходка Фессу уже не поможет.
Этлау и бровью не повел. Не произнёс ни одного слова, сделал лишь короткий, быстрый жест – и на Эбенезера Джайлза со всех сторон навалились сразу пятеро дюжих инквизиторских служек. Волшебник и пикнуть не успел, как оказался скручен и связан – весьма умело и быстро, – после чего тотчас же уволочен куда-то в неизвестном направлении.
Всё это заняло не больше нескольких секунд. Рот Джайлзу заткнули тотчас, и всё, что услыхал Фесс, было лишь неразборчивым мычанием.
Только теперь к душе некроманта пробился самый настоящий страх. Омерзительный, липкий и мутный, того сорта, что заставляет даже, казалось бы, смелых людей валяться в ногах у победителей, тщетно вымаливая пощаду.
И тогда про себя Фесс произнёс наконец одно лишь короткое слово:
Он не слишком верил, что это может подействовать, однако шепчущий мягкий голос отозвался тотчас, словно Она всё это время стояла рядом, терпеливо дожидаясь его зова.
Слова застряли у Фесса в горле. Ну да, понятно, заблудший сын вспомнил о старом отце, только когда пришла беда и больше не у кого просить помощи и защиты.
Фесс не выдержал, вздрогнул. Какую плату потребует от него обладательница этого низкого обольстительного голоса? Существо, не имеющее плоти, находящееся повсюду и нигде, бессмертное, неуничтожимое, вездесущее… которому невесть зачем потребовался умеющий противостоять Серым Пределам смертный.
Несколько мгновений Фесс ждал, по-детски зажмурив глаза. Ничего не происходило. Всё так же монотонно бубнил инквизитор, зачитывая приговор – он уже покончил с Сугутором и перешёл к Прадду. С орком, как извечным врагом человеческой расы, вообще не следовало церемониться и прибегать ко всякого рода излишествам типа судебной процедуры.
Фесс не успел докончить этот спор с самим собой – как и все подобные споры, совершенно бессмысленный, потому что умирать некромант отнюдь не собирался. Пусть Тьма обретёт надо мной какую-то власть, это неизбежно, успокаивал он себя, потом я всё равно найду способ…
Какой именно он найдёт способ, осталось неясным, потому что в тот самый миг Этлау вдруг дико взвыл, не завопил, не закричал, а именно взвыл, словно смертельно раненный зверь, совершенно нечеловеческим голосом, схватился обеими руками за горло; крик сменился хриплым стоном, отца-экзекутора с двух сторон подхватили служки, но было уже поздно – и Этлау, и Фесс ясно чувствовали надвинувшееся со всех сторон незримое ни для кого облако тёмной первобытной Силы, не умеющей ничего, кроме как давить и плющить, и вот эта-то Сила сейчас и столкнулась с тем, что обращало в ничто все магические действия как некромантии, так и Святой Магии.
Что это за талисман оказался в руках Этлау, Фесс, понятно, не знал. Но сейчас это и не было важно – обрушившаяся на оберег инквизитора мощь не смогла превозмочь его чары, но зато освободила от их действия всех остальных.
По жилам Фесса словно побежала новая кровь, стремительно обращаясь в жидкий огонь. Магия оживала, и некромант словно бы рождался в эти мгновения заново; он не мог приказать цепям разомкнуться, не мог воспарить в небеса и скрыться, подобно птице, но зато в его распоряжении была мощь Серых Пределов, а это значило – быть бою!
Этлау первым понял, что происходит. Его взгляд скрестился с Фессовым: лицо экзекутора претерпевало сейчас удивительную метаморфозу, кожа белела на глазах, не бледнела, а именно белела, словно кто-то плеснул на неё густой сметаной.
– Зажигайте! – не своим голосом завопил инквизитор, взмахивая рукой, бросив дочитывать приговор. – Некроманта мне спалите, только его одного!..
Надо отдать должное подручным Этлау – они не дрогнули и не испугались, хотя, не приходилось сомневаться, почти все из них, кто хоть как-то владел магией, мгновенно поняли, что происходит на площади Кривого Ручья.
В распоряжении Фесса оставалось не более секунды – много ли времени надо, чтобы вскинуть к плечу уже заряженный арбалет и прицелиться в неподвижно висящую на цепях мишень?..
И уже плелось где-то в самой глубине изощрённое заклятье, из разряда истинно высокой Некромантии – однако уже начальные его такты, оказавшись прямо посреди бушующей незримой схватки, причудливо изменились, исказились, потеряв первичное направление и размах.
И внезапно со всех сторон до слуха Фесса донёсся многоголосый хор безжизненных, пустых голосов, какими только и могут обращаться к пробудившему их от смертного сна пустые черепа неупокоенных:
«Идём, мы идём, идём, идём…»
Фесс похолодел. Случилось именно то, чего он так боялся. Конечно, выпустить толпу зомби и прочих обитателей могил на своих врагов – поступок, достойный адепта Чёрной магии, равнодушного к людским страданиям и горю, того, кто возомнил себя «стоящим над», обладающим правом власти над жизнью и смертью других, убивающим, не защищаясь, а просто так, потому что этого требуют его «цели», зачастую совершенно безумные.
Время остановилось. Точнее, оно двигалось, но медленно-медленно, словно песчинки из верхней половинки часов вынуждены были прорываться сквозь незримую преграду. Фесс видел всё вокруг, застывшее, как при немой сцене в традиционной салладорской трагедии: плотное кольцо инквизиторов и смешавшегося с ними простонародья, бешено рвущиеся к небу языки пламени с пылающего костра ведьмы, бессильно и безмолвно обвисшие на цепях фигуры Прадда и Сугутора, фигуры профосов с факелами, Этлау на краю судейского помоста, воздевшего руки в нелепо патетическом жесте… и чёрные, чёрные, чёрные тучи, невесть откуда взявшиеся в небе над деревней, тоже застывшие, смотрящие вниз тысячами тысяч невидимых глаз – словно готовые вот-вот рвануться к земле теми самыми вихрями, что до основания разрушили несчастный Арвест, утянув с собой во Тьму всех его обитателей, и живых, и мёртвых, равно как и воинов Империи Клешней, имевших глупость бросить вызов Наследству Салладорца.
– Нет, только не это! – вырвалось у Фесса. – Только не это! Я не Атлика, чтобы бросать в топку Тьмы невинные души, спасая свою собственную!
А на недальнем погосте, в пределах церковной ограды, земля не зашевелилась, не вспучилась – она рванулась к небу десятками, если не сотней, фонтанов,