удивляюсь! Жаль только, что в нужный момент они вылетают у него из головы. Третьего дня не мог вспомнить стихотворение «Листья банана», которое каждому известно. Даже вспотел, хотя остальные дрожали от холода. А сейчас, значит, у него с памятью все в порядке!
— Амитаба! — воскликнула Дайюй. — Спасибо, сестрица! Ты всегда знаешь, что сказать! За словом в карман не полезешь!
Неожиданно в комнате Баоюя послышался шум. Если вам интересно знать, что там произошло, прочтите следующую главу.
Глава двадцатая
Итак, как раз когда Баоюй рассказывал Дайюй историю о крысах-оборотнях, неожиданно вошла Баочай и стала насмехаться над Баоюем, который во время Праздника фонарей никак не мог вспомнить выражение «зеленый воск». Между братом и сестрами завязалась веселая шутливая беседа.
Баоюй больше не опасался, что Дайюй сразу после обеда заснет и ночью ей будет нехорошо, — втроем с Баочай они шутили и смеялись, и сонливость Дайюй будто рукой сняло.
Но тут из комнаты Баоюя донесся шум, и они прислушались.
— Это твоя кормилица ссорится с Сижэнь, — с улыбкой произнесла Дайюй. — Сижэнь по-доброму к ней относится, а мамка Ли злится и всякий раз начинает ее поучать. Совсем из ума выжила.
Баоюй собрался было уйти, но Баочай его удержала.
— Не обижай кормилицу. Она просто ничего не соображает.
— Я это давно заметил! — сказал Баоюй и вышел. У себя в комнате он застал мамку Ли с клюкой.
— Бесстыжая ты девка! — ругала она Сижэнь. — Ведь это я из тебя человека сделала! А ты развалилась на кане, когда я пришла, и не замечаешь меня! Только и думаешь, как бы лестью Баоюя опутать, а он тоже меня ни во что не ставит, только тебя признает! Ведь ты всего лишь служанка, купленная за несколько лянов серебра! А как ведешь себя?! Гнать тебя надо отсюда, замуж выдать за какого-нибудь парня — посмотрим тогда, сможешь ли ты, словно оборотень, пользоваться своими чарами?!
Сижэнь подумала было, что мамка Ли сердится за то, что она не встала при ее появлении, и начала оправдываться:
— Я заболела, потею, укрылась с головой одеялом и не заметила, что вы пришли.
Но, услышав, что она обольщает Баоюя и ее надо выдать замуж, Сижэнь смутилась, обиделась и, не выдержав, заплакала.
Баоюй вначале не знал, как ему быть, но потом решил вступиться за Сижэнь и сказал мамке Ли, что Сижэнь действительно больна и только сейчас приняла лекарство.
— Не веришь, — добавил он, — спроси у других служанок.
Тут мамка Ли еще больше разозлилась.
— Ты только и признаешь эту лису, а я для тебя ничего не значу! — напустилась она на Баоюя. — Ты велишь мне у них о чем-то спрашивать? Тебе они во всем потакают, а Сижэнь слушаются! Знаю я все эти штучки! Вот отведу тебя к бабушке да к матушке и расскажу, что здесь творится! Я тебя грудью выкормила, а мне теперь даже чашку молока выпить нельзя? Разрешаешь служанкам перечить мне! Выгнать хочешь?
Мамка Ли заплакала. Но в этот момент вошли Баочай и Дайюй и принялись ее уговаривать:
— Тетушка, будьте великодушнее к ним!
Мамка Ли стала жаловаться, что ее обидели, не преминув упомянуть о том, как она накануне выпила молоко и как из-за чашки чая выгнали Цяньсюэ.
Фэнцзе, которая в это время в верхней комнате подсчитывала доходы и расходы, услышав шум, сразу сообразила, что это опять ворчит мамка Ли. Она проигралась сегодня и теперь ищет, на ком бы сорвать досаду, вот и принялась распекать служанок Баоюя.
Фэнцзе пошла в комнату Баоюя, взяла мамку Ли за руку и сказала:
— Не сердитесь, нянюшка! После большого праздника старая госпожа еще не совсем пришла в себя! Вы человек пожилой, не пристало вам ругаться с девчонками вместо того, чтобы их наставлять! Неужели вы хотите рассердить старую госпожу? Скажите, кто вас обидел, и я накажу обидчика. А сейчас пойдемте ко мне: я угощу вас жареным фазаном, выпьем винца.
Она увела за собой мамку Ли, на ходу приказывая Фэнъэр:
— Возьми нянину палку и подай платок, чтобы вытереть слезы.
Мамка Ли, не чуя под собой ног, причитая, поспешила за Фэнцзе.
— На что мне моя старая жизнь! Пусть я погорячилась, нарушила правила приличия, поскандалила, пусть меня назовут бессовестной, все равно это лучше, чем быть козлом отпущения у этих потаскушек.
Баочай и Дайюй были очень довольны таким оборотом дела, захлопали в ладоши и закричали:
— Спасибо Фэнцзе, что налетела, как ветер, и увела старуху!
Баоюй покачал головой и вздохнул:
— Никак не пойму, зачем обижать слабых! Кто-то из девушек ее обидел, а она всю вину свалила на Сижэнь!
Не успел он договорить, как Цинвэнь, стоявшая рядом, выпалила:
— Мы что, сумасшедшие ее обижать?! Кто обидел, пусть отвечает! А других впутывать нечего!
Сижэнь, чуть не плача, обратилась к Баоюю:
— Это из-за меня твою кормилицу обидели, а ты сейчас других обидел! Мало тебе, что я расстроена?
Баоюй, видя, что Сижэнь нездорова и к тому же огорчена, смягчился и стал ее уговаривать отдохнуть и поспать. Когда же заметил, что у Сижэнь сильный жар, не захотел уходить, а прилег рядом и сказал ласково:
— Лечись и не думай о пустяках!
— А я и не думаю, — с холодной усмешкой возразила Сижэнь, — иначе минуты не смогла бы прожить в вашем доме! Ведь здесь что ни день, то скандал! Но если ты из-за меня будешь других обижать, мне это припомнят, стоит лишь провиниться, и все хорошее, что я сделала, обернется злом для меня!
Из глаз ее полились слезы, но она заставила себя успокоиться, не желая волновать Баоюя.
Вскоре служанка, выполнявшая разные поручения, принесла лекарство второго настоя[198]. Так как Сижэнь уже пропотела, Баоюй не велел ей вставать, а сам подал лекарство, после чего приказал служанкам постелить ей на кане.
Сижэнь сказала Баоюю:
— Тебе пора обедать. А не хочешь — все равно пойди к бабушке, посиди с ней, поиграй с барышнями, а потом вернешься. Мне хочется побыть одной.
Сижэнь вынула из волос шпильки, сняла кольца и легла. Лишь после этого Баоюй встал и отправился в покои матушки Цзя.
После обеда матушка Цзя села играть в кости с несколькими старыми мамками и няньками, а Баоюй, ни на минуту не забывавший о Сижэнь, возвратился к себе. Сижэнь спала глубоким сном. Ему тоже
