вокруг Уоша).
Каковы были экономические последствия этого роста населения? Лучше всего они могут быть выражены фразой: «экспансия без роста». Иначе говоря, непосредственным следствием стало физическое расширение зоны заселения и возделывания земель. Распространение новых поселений было делом несложным. Мы располагаем множеством свидетельств того, что современный человек склонен был бы назвать прогрессом. Города процветали. Их главной функцией являлось играть роль местных рынков. В тех случаях, когда нам известен род деятельности обитателей городов, можно констатировать преобладание торговли продовольствием и продуктами ремесла (кожевенное дело, металлообработка и производство тканей). Даже для больших городов (а по европейским меркам, в Англии был только один действительно большой город — Лондон, считавшийся в 1334 г. вчетверо богаче его ближайшего соперника Бристоля) торговля с дальними странами и торговля предметами роскоши оставались менее значимыми. Возрастающая плотность сельского населения создавала его излишек, в результате чего города увеличились как в размерах, так и по количеству их жителей. С 1100 по 1300 г. было основано порядка 140 новых городов, и, если только нас не вводят в заблуждение свидетельства, наибольшее их число появилось между 1170 и 1250 гг. Это такие города, как Портсмут, Лидс, Ливерпуль, Челмсфорд, Солсбери. Они были основаны главным образом местными землевладельцами, которые рассчитывали извлечь в результате дополнительную прибыль в виде денежных рент и пошлин. Некоторые города были расположены там, где можно было воспользоваться экономическими преимуществами, связанными с распространением морской торговли, так как с появлением крупнотоннажных судов морские порты (такие, как Бостон, Кингс-Линн и Гулль — все вновь основанные) функционировали эффективнее, чем порты, расположенные в нижнем течении рек (такие, как Линкольн, Норвич и Йорк).
В сельской местности также иногда видна рука планировщика, в частности в деревнях регулярной формы, расположенных в тех северных областях, которые были оставлены в запустении норманнами. В уже густо заселенной Восточной Англии деревни перемещались на новые места, расположенные вдоль края общинной земли, надо полагать, для того, чтобы не застраивать хорошие пахотные земли.
Но одно дело найти место, где жить, и совершенно другое — вырастить достаточное количество пищи. В общем, расширение обрабатываемой земли происходило не столько благодаря созданию новых поселений, сколько в результате локального увеличения пашен вокруг существующих центров. Огромные земельные площади были расчищены, осушены и возделаны на месте лесов, болот и на нагорьях. Некоторые из них располагались на потенциально хорошей почве; классический пример этого — илистый пояс вокруг Уоша. Но большая их часть, подобно расчищенным в суссекском Вельде, всегда оставались скудными. Происходило «перемещение на окраины» — люди продвигались к границам, до которых простиралась культивация, к землям, маргинальным по своим характеристикам: их отдача едва ли стоила затраченного труда. Людей гнала на окраины настоятельная потребность в пропитании, прежде всего в хлебе, в сравнении с которой другие острые потребности — в топливе и строительном лесе — отходили на второй план.
Естественно, были предприняты попытки более интенсивно возделывать наличные пахотные земли. В XIII в. стала шире применяться трехпольная система вместо двухпольной. Это означало, что под паром каждый год оставалась лишь треть земли, а не половина. Но более интенсивное использование земли требовало, если земледелец хотел сохранить плодородие почвы, более интенсивного применения удобрений. К сожалению, расширение пахотных земель шло иногда за счет как лесов, так и пастбищ, что могло отразиться на поголовье домашнего скота и, соответственно, на количестве навоза. Это, в свою очередь, могло приводить к истощению почвы и скорее к понижению, чем к повышению урожаев. Падали урожаи к концу XIII в. или нет, ясно одно: если физический предел возделывания земли был достигнут, а население продолжало расти, то либо нужно было ввозить больше продовольствия, либо должен был снизиться средний уровень жизни. Свидетельств того, что возрастал импорт зерна, нет. Если уж на то пошло, скорее имела место обратная тенденция. Английские торговцы зерном охотнее доставляли его на крупнотоннажных судах в такие регионы, как Фландрия, Гасконь и Норвегия, где производство товаров, или специализация, достигли более высокого уровня, чем в Англии, и где региональная экономика была приспособлена к ввозу основных продуктов питания в обмен на ткани, вино и на то, что давали лесные промыслы. При отсутствии данных о ввозе зерна в Англию имеются многочисленные записи, касающиеся земельных владений в XIII в., которые показывают, что средний размер участков держателей земли сокращался. В этот период рост населения приводил к уменьшению количества земли на душу населения.
Несмотря на мрачность этой картины, многие жители деревни XIII в. могли быть более состоятельными, чем их предшественники во времена «Книги Страшного Суда». Они почти не страдали от разорения, которое обычно сопровождает войны. Никто из них не был рабом. Рабство — следствие экономики, характеризующейся нехваткой трудовых ресурсов. Но поскольку население, а отсюда и спрос на труд возрастали, постольку рабство приходило в упадок. Действительно, многие из жителей деревень в XIII в. были сервами (или вилланами). Число их, возможно, достигало половины всего населения Англии. Во времена же «Книги Страшного Суда» такие категории крестьянства, как вилланы и коттеры (три четверти внесенного в список населения), были свободными. Но, хотя вилланы и коттеры были свободными в той степени, в какой они не были рабами, ясно, что они не были свободными в полной мере, — поскольку существовала еще одна, немногочисленная категория населения (всего 14 % тех, кто был охвачен переписью), определяемая в «Книге Страшного Суда» как фримены (free men). Что осложняло жизнь вилланы и коттерам, так это то, что их землевладельцы тоже были свободными, а кроме того, обладали еще и властью. Они были вольны манипулировать обычаем, чтобы навязать как можно больше тягот, и в период относительной нехватки рабочих рук это, похоже, оборачивалось тяжелым режимом трудовых повинностей. В такие времена землевладельцы не соглашались платить заработную плату на уровне, устанавливаемом рынком. Только когда спрос на трудовые ресурсы возрос, они начали взимать повинности в других формах. В XII в. многие держатели вместо отработок должны были уплачивать денежную ренту. В этот период становится важным, как той или иной обычай был закреплен в законе. В десятилетия, предшествующие 1200 г. и следующие за ним, королевские судьи сформулировали правила, определявшие, кто имел право разрешать свои споры в королевских судах, а кто нет. Они решили, что те, кто имел такое право, были «свободными», те же, кто его не имел, были «сервами» (т. е. принадлежали к категории зависимых крестьян). Такая классификация, поделившая общество на две категории, делала зависимой и юридически несвободной половину населения. Но то, что юристы брали одной рукой, они, по сути дела, отдавали другой. Чем больше всего было определено и записано в законе, тем больше условий, ранее регулировавшихся обычаем, теперь имели тенденцию «застыть» в том состоянии, в котором они были записаны. Стало труднее манипулировать обычаем; и этот обычай мог теперь защитить существующее положение вещей более эффективно, чем прежде. В данном смысле даже несвободные держатели XIII в. были не столь уязвимы для произвольных вымогательств отдельных крупных землевладельцев (lords), чем многие свободные держатели XI в. Землевладельцы XIII столетия, пытавшиеся манипулировать обычаем, часто оказывались вовлеченными в долгие юридические битвы с хорошо организованными деревенскими сообществами.
Но, хотя обычное право могло предложить бедному держателю некоторую защиту от притязаний его землевладельца, оно ничего не могло сделать, чтобы защитить его от суровой реальности экономических перемен. В годы, предшествующие 1200 г. и следующие за ним, возможно, половина крестьян Англии перешли в категорию сервов, но это было меньшим злом в сравнении с тем фактом, что бедные крестьяне становились еще беднее. К концу XIII в. реальные лишения испытывали не зависимые держатели, а те, кто — без различия того, были они свободными или зависимыми, — был беден либо вовсе не имел земли. Кое- что о держателях нам известно. Уровень смертности в манорах Винчестера приводит к выводу, что с 1250 г. более бедные держатели становились все более «чувствительными к урожаю» (эвфемизм, означающий, что с каждым плохим урожаем все больше из них умирало либо от голода, либо от болезней, сопровождающих недоедание). Исследование манора Хэлсоуэн в Западном Мидленде дает основание предполагать, что здесь ожидаемая продолжительность жизни бедных держателей — преемников коттеров «Книги Страшного Суда» — была на десять лет меньше, чем у более состоятельных держателей, тех, кто был преемником вилланов «Книги Страшного Суда». О том, что стало с теми, кто земли не имел, мы можем только догадываться. Если верить источникам, то им просто не нашлось места в записях XIII в. Работники в крупных поместьях обычно
