Все собирались в одной из малых зал, когда на приближающий период Адвента большинство шляхтичей разъехалось по своим землям. Тихо потрескивал огонь в камине, шелестел за окном снег, спешащий покрыть землю белым пушистым покрывалом. В освещенной мягким светом свечей собираются шляхтичи и паненки: женщины — за рукоделием, в своем кружке, мужчины — за разговорами да играми в своем.
Очень часто пан Тадеуш брал в руки лютню и либо что-то наигрывал медленное, под стать танцу снега за стеклом окна, либо пел одну из веселых песенок или лирических баллад, так полюбившихся Ксении. У него был красивый и глубокий голос, особая манера исполнения, заставлявшая поверить в то, о чем говорил он под перебор струн, очаровывавшая паненок, что затихали, едва пан Тадеуш брал в руки лютню.
Многие из девиц в Замке были увлечены молодым Добженским. Он же был очарован нареченной пана ордината. Всегда подле Ксении — готовый услужить, готовый развлечь, если на лицо набежит тень, готовый вступиться.
— Я хочу быть рыцарем панны, как бывало то в давние время, — сказал как-то он ей, когда на охоте сложилось им остаться наедине, когда остальные шляхтичи во главе с Владиславом погнали оленя в лесу. Паненки, сидевшие вместе с Ксенией в колымаге, спрятали разочарование в глазах, отведя взгляды в сторону, Мария покачала головой. Ксения же улыбнулась молодому пану — ей льстило его поклонение, льстило его внимание к ней, хотя она всегда стремилась держать его на расстоянии от себя, опасаясь недовольства Владислава.
— Я стану женой пана Владислава. Мое сердце и душа только в его руках, — просто ответила она пану Тадеушу тогда. Он грустно улыбнулся в ответ, глядя в ее глаза, сверкающие огнем из-под околыша из черной лисицы.
— Я ведаю то, панна, и не посягаю на сердце и душу панны, — сердце Ксении сжалось невольно, распознав в голосе Добженского нотки горечи. — Панна для меня будто дева Мария — недосягаемая, как само небо. И да будет так, коли сама панна так решила!
Вот потому Добженский в тот момент сразу же выхватил саблю, даже не задумываясь о последствиях своего поступка, готовый кровью смыть оскорбление дамы, которую возвел на пьедестал своей души. Верный своему слову рыцарь…
Ксения прогуливалась по крепостной стене, как делала это обычно, когда выезд на прогулку был невозможен из-за занятости Владислава. Он и ныне был занят — еще с самого утра обсуждал какие-то вопросы вместе с паном Матияшем и несколькими шляхтичами, держащими за собой некоторые земли магнатства. Настало время собирать чинш и другие налоги, пришла пора подводить итоги под уходящим годом.
В этом месяце в Замок постоянно приезжали шляхтичи, потому Ксения и не обратила бы никакого внимания на группу панов, что прибыли после полудня на двор, если бы не жест одного из них. Такой незаметный для остальных, но для Ксении… Она столкнулась со шляхтичами в коридоре, следуя в покои на втором этаже, чтобы заняться рукоделием, они посторонились, пропуская ее, отводя глаза от нее в сторону. Ксения поспешила побыстрее проскользнуть мимо них и уже миновала коридор, как вдруг один из шляхтичей чихнул, а второй, стоявший подле него, пожелал:
— Спаси тебя Господь!
— Аминь, — перекрестился чихнувший по православному обычаю справа налево
.
Незаметный для окружающих жест. Такой обыденный. Но Ксения, когда осознала его, вдруг остановилась как вкопанная на лестнице, замерла, оглянувшись на своих паненок. Православные! Православные шляхтичи! Знать, есть они в землях магнатства. Знать, не одна в вере своей.
Все время до обеда Ксения сидела, как на иголках, торопя минуты, чтобы поскорее дали сигнал спускаться в трапезную. Она думала увидеть за столом шляхтичей, которые встретились ей в коридоре, и не смогла сдержать разочарования, когда не заметила новых лиц среди собравшихся за столом.
— Панна чем-то огорчена? — спросил пан Тадеуш, помогая ей присесть. Ксения оглянулась к торцу стола, где сидел обычно Владислав. Его стул пустовал. Отсутствовал и Ежи, и пан Матияш. — Отсутствием пана Владислава? Он уехал прокатиться окрест. Разве он не посылал к панне сказать о том?
Да, верно, в светлицу, где занимались рукоделием женщины, приходил слуга с этим сообщением. Ксения в своем волнении совсем позабыла о том.
— А где пан Матияш? Он так и не спустится к обеду? — забеспокоилась Ксения, заметив, что по знаку Магды слуги стали заносить блюда, разливать подогретое вино или мед без хмеля, а того так и не было до сих пор.
— Отец удалился к себе. Приступ головной боли.
— Опять разошлись с Владиславом? — Ксении уже было это знакомо: в ходе обсуждения какого-либо вопроса у Владислава и пана Матияша, бывало, чуть ли не искры летели во все стороны. Потом они оба расходились перевести дух и примириться за ужином, чтобы вскоре опять столкнуться лбами по тому или иному вопросу. Молодость редко уступала опыту и мудрости, когда была уверена в правоте собственных решений.
— Опять, — вздохнул Тадеуш. Он склонился чуть ближе к Ксении, перешел почти на шепот. — К пану Владиславу приезжали просить о строительстве храма в одном селе как к ординату. Только сделали то поверх шляхтича, что землю эту в службе держит.
— Разве там нет храма? — спросила Ксения, вспомнив о шляхтичах, встреченных в переходе. У нее даже ладони вдруг вспотели от волнения. Речь ведь шла о православной церкви!
— Храм-то есть. Только после Унии его закрыл пан Ясилович, отдал жиду, что корчму в селе держит, как это обычно по землям ныне идет, в аренду. И шляхте, и хлопам надоело ходить на поклон к пану всякий раз, вот и собрали деньги, хотят новую ставить. Приехали к пану Владиславу за разрешением.
— И что Владислав? Он позволил? — Ксения даже дышать перестала. Неужто Владислав позволит поставить на своей земле храм православной веры? Наперекор давешней воле его отца, что изгнал из ординации православие, следуя королевскому указу.
— Позволил. Сказал, что никто не запрещает всем, кто под папой, храмы свои иметь. Только вот пан Ясилович будет шибко недоволен, что лишается части дохода, ведь в доле с жидом тот определенно.
Но Ксения не слышала уже этих слов, чувствуя, как внутри гаснет едва вспыхнувший огонек надежды. «Кто под папой ходит», сказал пан Тадеуш, знать, и приезжали в Замок вовсе не православной веры шляхтичи, а новой, созданной в этих землях более десятка лет назад. И не православной веры храм будет построен, а другой… и не латинской, и не православной.
Об узнанном тогда за обедом Ксения вспомнила, когда в Замок приехал сам пан Ясилович, полный зрелых лет мужчина на коротких ножках, что делало его похожим на большой и круглый бочонок. Никто не знал, о чем говорил тот с Владиславом, но разговор происходил явно на повышенных тонах, раз вся прислуга обсуждала вечером в кухне эту встречу. Ксении потом рассказала служанка, причесывавшая ее на ночь, как кричал пану ординату пан Ясилович, что негоже обижать католика перед униатом, а потом и вовсе что тот совсем не схож с отцом его, паном Стефаном, что недовольно в нем рассудительности. Как ни прислушивались все, кто был поблизости от комнаты, где происходил этот разговор, так и не услышали, что ответил на то тихим голосом пан Владислав, но после этого пан Ясилович вылетел оттуда, словно затычка из бочки.
Ксении не было нужды говорить о том, как был зол тогда пан Ясилович, каким красным от злости было его лицо. Она сама столкнулась с ним в узком проходе, возвращаясь с прогулки, смеясь шутке пана Тадеуша, что встретился им во дворе и поспешил проводить наречную ордината и ее паненок в залу.
Сначала пан Ясилович замер на месте, а потом вдруг скривился рот в злой усмешке, и смех женщин затих в тот же миг, уловив ту волну ненависти, что буквально ударила волной.
— Все ты, московитская ведьма! — прошипел пан Ясилович, кривя губы под густыми усами. Ксения даже не успела опомниться, как взревел за ее спиной пан Тадеуш, как бросился мимо нее на оскорбившего ее пана. Он схватил того за грудки жупана и протащил из прохода в залу легко, будто пушинку, невзирая на то, что тот весил гораздо больше его. А потом с силой оттолкнул пана Ясиловича назад, доставая саблю из ножен, что висели на поясе.
— Не сметь панну оскорблять! Не сметь!
