— Я готов на распятии тебе клясться в том! Я пошел на сговор с ним лишь бы жизнь тебе сохранить. Не я, так другой! А у другого точно рука не дрогнула бы. И не дрогнет, панна!
Он положил Ксении, растерянной и обескураженной услышанным, ладонь на плечо, сжал его, надавливая пальцами на тонкую кожу через плотную ткань платья.
— Дай мне время, и я все решу, как говорил тебе, — произнес он тихо. — Только время дай мне, панна. Владиславу суждено привести под венец панну Острожскую. Так должно быть. Только так! Пока Владислав не соединился с панной Ефрожиной, ты помеха для пана бискупа, а уж про дитя твое и вовсе говорить не стоит. Дай свершиться тому, что должно. И я решу, как быть тебе, как вернуться тебе к нему. И моли Господа, панна, чтобы в срок на свет появилась девица! Не то…
Ежи не договорил, прервался, заслышав, как застучали гулко колеса по деревянному настилу у крыльца, как громко заржали под самыми окнами лошади. Тут же сжал воздух в том месте, где висела давеча рукоять сабли, которую он сложил на лавку, усаживаясь за стол, напряглись плечи.
— Кто это там к нам на двор пожаловал? — проговорил он, чувствуя, как побежала кровь по венам быстрее, словно в предвкушении опасности. Глухо стукнуло в сенях, а потом распахнулась дверь, ведущая в гридницу, пропуская на порог статную женщину в темно-серых одеждах. Она быстро окинула взглядом комнату, задержалась на Ежи, что по-прежнему стоял, держа ладонь на тонком плечике Ксении.
— Пан Смирец! — кивнула женщина, откидывая назад капюшон плаща, а потом смело шагнула в гридницу, шурша подолом платья. Глаза ее сверкали от ярости, губы были сжаты в тонкую линию. Руки, обтянутые кожей длинных перчаток, сжимали ткань юбок с такой силой, словно хотели порвать толстую ткань.
— Пани Эльжбета! — Ежи двинулся навстречу женщине, пожал ее правую руку в знак приветствия. — Не успел я даже порога каменицы переступить, а пани Эльжбета на моем дворе.
Ксения удивленно взглянула на этих двоих, стоявших друг напротив друга, словно бойцы перед тем, как сразиться в кулачном бою в дни широкой Масленицы. Острые взгляды скрестились будто лезвия острых сабель.
— Кто она? — тихо произнесла гостья, указывая ладонью на Ксению, развернувшуюся к ним лицом и недовольно поморщившуюся при этом жесте. Эта встреча с пани Эльжбетой была не первой для нее.
Еще не успела Ксения и седмицы пробыть в землях Ежи, как прибыла с визитом на двор эта статная женщина во вдовьем чепце. Ксения до сих пор помнила тот взгляд, которым окинула ее пани Эльжбета — настороженный, злой. Эти колючие глаза пробирали до самого нутра, хотелось перекреститься, ведь этот взор явно не сулил ничего хорошего.
Она ничего не сказала поклонившейся Збыне, не ответила на короткий вежливый поклон самой Ксении, вышедшей на крыльцо встретить нежданную гостью, а только снова обвела взглядом панну с края подола до макушки, покрытой расшитым чепцом, поджала губы да тронула за плечо возницу, приказывая уезжать со двора пана Смирца.
И вот она снова здесь, спустя несколько месяцев. И по-прежнему пронзает Ксению колючими злыми глазами, сжимая пальцами подол платья.
— Кто она? — снова повторила пани Эльжбета, а потом добавила, вздернув острый подбородок вверх. — И ненадобно мне сказ говорить про дочь твою прижитую. Я-то как никто иной знаю о той все. И что ей годков ныне пятнадцать должно было быть ныне, и что померла она от горячки пару зим назад. Так что кто эта пани, пан Ежи?
Ксения удивленно взглянула на них снизу вверх, пораженная и словами нежданной гостьи, и ее тоном, злым и жестким, совсем неприличным для беседы, и теми слезами, что послышались в голосе. Ежи же, не долго думая, ухватил пани за локоть, с силой вцепившись в него.
— Касенька, — проговорил он медленно, и Ксения, не сразу сообразив, что это к ней он обращается, помедлила перевести свой взгляд на него. Ему пришлось снова повторить уже настойчивее. — Касенька, пожелай нашей гостье доброго пути до ее вотчины. Пани Эльжбете надо уезжать. Ныне хоть и весной пахнет на дворе, да вечера ранние, темные.
— Доброго пути, пани Эльжбета, — повторила растерянная Ксения, пытаясь сообразить, что происходит ныне в гриднице, и Ежи тут же повел, даже потащил за собой женщину в темном платье к выходу. Та только и взглянула в последний раз на сидящую на лавке Ксению исподлобья, зло, прежде чем скрыться вместе с Ежи в сенях.
Хлопнула наружная дверь, и Ксения сорвалась с места, движимая своей давней чертой, с которой так давно и безуспешно боролись ее мамки — неудержимым любопытством, подбежала к окну, чтобы поглядеть на двор. Там, у колымаги, на которой, видно, приехала на двор пана Смирца пани Эльжбета, стояли эти двое, но взгляды их были уже иные, обращенные друг на друга, жесты другие. Женщина смотрела на мужчину с какой-то странной мукой в глазах, с немой просьбой, ее ладонь нежно коснулась небритой щеки Ежи, легко скользнула до высокого ворота жупана. Во взгляде Ежи по-прежнему читалось недовольство, но уже без той злости, которой так и горели его глаза в гриднице. Он что-то тихо говорил пани Эльжбете, и та только покорно кивала, соглашаясь.
Ксения вдруг поняла, глядя на эти скрытые для посторонних жесты, на эти взгляды, осознав причину странного поведения пани Эльжбеты. Угадала сердцем, измученным любовью, другую душу, подверженную тому же недугу.
Статная женщина, несмотря на года (а ей явно было более трех десятков) и возможные роды, стройная, как береза. Белая кожа, едва тронутая меленькими полосками морщинок у глаз. Тонкий нос и острый подбородок, придающий женщине надменный вид. Она была довольно привлекательна, и было удивительно Ксении, что та нашла в этом грузном шляхтиче с пусть недурным лицом, изборожденным редкими, но глубокими морщинами, жизнь которого явно наметила свой путь к закату, отмеряя тому все меньше лет, оставшихся до конца.
Хотя, с тоской подумала Ксения, разве позволительно нам выбирать, кому сердце свое отдать? Если б такое можно было, разве сама она была здесь, в этих землях, так далеко от отчего дома?
Позади нее раздался тихий шорох, и Ксения обернулась на этот звук, краснея от стыда, что кто-то застал ее за подглядыванием. Возле нее стояла Збыня, смотрела через плечо Ксении на двор и тех, кто по- прежнему о чем-то тихо беседовал у колымаги.
— То я, пани Кася, — тихо сказала Збыня. Она держала в руках большую мису, в которой что-то мешала деревянной ложкой с длинной ручкой. Видно, ставила тесто для хлебов завтрашних. — А, так и думала я, что это пани Эльжбета. Раз пан на двор приехал, то и она приедет поглядеть на него.
— Они…? — начала Ксения и замолчала, чувствуя себя неловко оттого, что задает подобные вопросы, да еще и холопке. Но Збыня даже бровью не повела при этом, словно ничего предосудительного в том не было, кивнула коротко.
— Давненько уже пани Эльжбета сердцем к пану Ежи прикипела. Еще с малолетства, как люди языками чешут. Разве ж скрыть, как щеки алеют, когда знатный шляхтич мимо проходит? Не утаить то, будь ты паненка али холопка простая. А потом пан Ежи уехал отсюда да надолго, в Заславский замок, к пану ординату на службу. Пани Эльжбету отец замуж отдал, когда срок пришел, и сваты в дом ступили. Как же она, видать, удивлена была, когда открыла, что стала соседкой пану Ежи. Желала женой стать, а пришлось соседство делить. А когда…
Но тут Ксения заметила, что пан Ежи, подсадив пани Эльжбету в колымагу, уже идет прочь со двора, в дом, подала знак Збыне и сама отошла прочь от окна, не желая быть застигнутой за подглядыванием. Когда Ежи ступил в гридницу, она снова сидела на своем месте, гладя шелк платья, в котором когда-то пережила свои самые счастливые дни.
— То пани Эльжбета Лолькевич была, наша соседка, — пояснил он, возвращаясь к трапезе, поморщился недовольно, когда обнаружил, что похлебка уже остыла, отодвинул от себя миску. — Вдовица она. Сын ее в Менске у иезуитов на обучении в школе. Ей одной одиноко вот и навещает соседей. И к тебе приезжать будет отныне. Ты не думай, она не злая и сварливая, какой сюда прибыла ныне. Просто… — он замялся, пожал плечами. — Она может стать тебе справной собеседницей, разделит с тобой дни, когда я, коли Бог даст, сызнова уеду отсюда. Эти земли — не Заслав, а каменица моя — не Замок. Заскучаешь тут… Да и еще! Никаких выездок ныне. Пани Эльжбета сказала, что тяжелым то ни к чему вовсе. Вот как разродишься, тогда и твори, что пожелаешь, а ныне я запрещаю. И Лешко о том скажу.
Он молча принялся за колбасу с хлебом, запивая эту нехитрую снедь отменным хмельным напитком,
