за девицу тот поселил у себя в каменице да за дочь выдает.
— Ты должна быть осторожна, Кася! Ныне не только собственную жизнь в руках держишь. И не только младенчика этого, что вскоре даст о себе знать, — тихо, но твердо проговорила она, глядя Ксении прямо в глаза. — Ты жизнь Егуся в руках держишь. Он ведь вор! Украл панну нареченную, а за то пан Заславский по голове его не погладит. Да еще дитя его невольно умыкнул. И прежде чем решить что-то, пани, три раза обдумай то! Я не прощу тебе, коли Егусь из-за тебя живота лишится! Он — моя радость, моя душа. Я ждала его ласки более десятка лет, я грезила о нем, едва девицей стала. И пусть он мой до самого нутра, пусть не по мне сердце его тоскует, но пока он подле меня… Я душу за него отдам!
Ксения даже замерла, пораженная тем, что увидела в глазах Эльжбеты, сжимающей ее ладони в волнении. Так любить может только женщина. Так любить была обречена она сама, если все сложится так, как обещал ей Ежи. Собирая по крохам моменты скупой ласки и тепла полученного от мужчины, редкие оттого, что нечасты его визиты, зная, что он не твой и никогда не будет принадлежать тебе полностью, до самого конца.
Она сжала в знак поддержки пальцы Эльжбеты, стараясь не поморщиться от боли, что та невольно причинила ей своей хваткой, кивнула, соглашаясь с ее словами.
— Я обещаю тебе, что сделаю все, чтобы Владислав не причинил вред Ежи, если смогу, если то будет в моих силах, — а потом замерла в испуге, осознав, о ком именно они ведут речь, огляделась по сторонам в гриднице — не слышал ли кто, и повернулась к Эльжбете. — Ты знала?
— С самого первого дня догадывалась, — кивнула та. — Как увидела глаза твои цвета неба. Готова поспорить на что угодно, что рантух твой золотые волосы прячет от чужого глаза. Мы хоть и далече от Заслава, да тоже слыхали, что померла панна, которую пан Заславский из Московии привез да женой желал сделать своей. А там уж и сложилось все в единое целое. Осторожна будь, прошу тебя!
Ксения снова повторила слова своего обещания, в душе усмехаясь. В который раз ее желания расходились с чаяниями людей, окружающих ее. Ведь даже по глазам Эльжбеты легко читалось, что та только и думает о том, чтобы никогда Ксения не повстречала снова Владислава, чтобы тот никогда не узнал о том, что жива она, что по-прежнему ходит по этому свету и дышит только ради него. Ради него и дитя, что растет в ее чреве.
Жаль только, что не так легко прочитать мысли Ежи на этот счет, думала Ксения, глядя на задумчивого шляхтича, который как бывало, садился на ступеньку крыльца, подставляя морщинистое лицо лучам солнца, что грело уже совсем не по-весеннему. Дымил чубуком старый шляхтич да думу думал свою, и тягостна она, видать, была, вон как морщился лоб, как сдвигались брови сурово. О, многое отдала бы Ксения, лишь бы узнать, о чем думает в такие моменты Ежи!
Прошел день святого Егория, принеся с собой на двор пана Смирца веселье да праздничный обед для хлопов вотчины его, подавая знак, что пора уже бросать в черную распаханную землю семена зерновых, начиная год полевых работ.
А потом незаметно побежали дни, наполненные солнечным светом да зеленью густых крон деревьев, щебетанием птах, подбирающих со двора крохи хлеба, что щедро сыпала Марыся, дочка Збыни. Так и травень
И Ксения менялась с природой, что проснулась от зимней спячки по весне и ныне набиралась сил, цвела многочисленными красками в высокой траве на лугах, пела трелями соловьиными. Постепенно округлился живот, увеличилась грудь. Готовилось тело к радости материнства, когда возьмут руки легкое тельце, когда сомкнутся вокруг соска маленький ротик.
Да и Ксения, казалось, забыла все тревоги свои, поглощенная тем, как легко шевелится у нее в чреве маленький человечек, как тихонько толкает ее изнутри, мол, вот он я, наслаждаясь теплом солнечных лучей, ароматом трав и скошенного сена, что доносился с лугов. Словно ее разум наглухо спрятал где-то в дальнем уголке тягостные мысли, воспоминания о былом, о том, чего Ксения ныне лишена.
Но изредка они приходили, прорывались через установленную разумом преграду. Темные пряди волос Лешко, на которых блеснул солнечный лучик. Высокая мужская фигура в ярком жупане, мелькнувшая в толпе на местечковой ярмарке. Грустный девичий голос, что доносился в сумерках с луга за двором, где прогуливались холопы после трудового дня, поющий о «темноглазом соколе, улетевшем далеко, что даже глазу не видно», о тоске девичьей по сильному мужскому плечу.
И воспоминания о другом лете. Лете, когда переплелись судьбы, так и не сумевшие стать единой жизненной нитью. Темно-синие лесные ягоды. Желтые цветы водных цветов, что так любят девы речные. Видно, эта разлука — кара за то, что некогда Владислав сорвал те кувшинки, чтобы бросить их на подол сарафана Ксении, а после накрыть ее своим телом, а губы губами.
Как же Ксения желала порой ночами, чтобы поверх ее маленькой ладошки, которую она клала на слегка округлившийся живот при редком, но таком уже отчетливом шевелении дитя, легла другая — крепкая с длинными пальцами! Как же хотела, чтобы эту радость ожидания, этот трепет в душе разделил с ней Владислав. Ныне она понимала, насколько дорог для нее был каждый миг, проведенный подле него, с горечью сожалела обо всех пустых ссорах, что разлучали на время. Ах, если б она знала, чем обернется в итоге ее украденное у судьбы счастье! А ведь счастье действительно было украденным — сколько раз они шли наперекор свету лишь бы быть вместе…
Шли дни, сменяли седмицы одна другую. Поменяли цвет зерновые в полях, набрав от летнего солнца яркого света, зашумело хлебное золото колосьев. Загрохотал громами Илья
И одной из этих ночей приехал на двор пана Смирца текун из Заславского Замка, как поведала Ксении Марыся, помогавшая той облачиться в темно-серое платье, закрепить на волосах рантух и вдовий темно- серый чепец. Ксения замерла при этой вести, а потом резко поднялась с места, прошла в гридницу, где за столом сидел Ежи. Он был не в рубахе и жилете, как одевался обычно в эти дни, а в жупане, подпоясанный широким шелковым поясом.
— Я уезжаю, — сказал он тихо, не поднимая глаз от яичницы, которая стояла перед ним. — Думаю, ты уже ведаешь, что мне от Владислава грамота пришла. К себе зовет…
Ксения ничего не ответила, положила руку на живот, в котором вдруг шевельнулся ребенок, словно ощутив то волнение, что охватило ее. Она не могла оторвать взгляда от Ежи, ждала, пока он добавит еще что-нибудь, скажет, что ей ожидать ныне. Или просто поведает о Владиславе. Хотя бы здрав он, тоскует ли по ней еще…
— Я уезжаю, — повторил Ежи, уже расправившись с завтраком, а потом подумал немного и добавил. — Ко Дню введения
— Скажи мне, — вдруг глухо проговорила Ксения, и Ежи вздрогнул при звуке ее голоса, взглянул на нее. Она пыталась прочитать в его глазах, о чем он думает ныне, какие вести принес ему текун, но не смогла. Сердце вдруг встрепенулось, забилось в груди, и снова шевельнулось дитя, будто в ответ на это.
— Он здрав ныне, — сказал Ежи. — Этим летом ходил в степи на дымы казацкие. Был легко ранен. Сущий пустяк! Нелепица, а не рана, так что и слезы лить не смей о том. Царапина, право слово, готов на кресте клятву дать в том!
Ксении хотелось спросить Ежи, уже поднявшегося на ноги и крепящего саблю в серебряных ножнах, его гордость, к поясу, вспоминает ли о ней Владислав, но промолчала, справедливо рассудив, что тот не будет писать к Ежи о том. Пусть даже и близок ему как никто иной этот усатый шляхтич.
— Ну, прощевай, что ли, Касенька, — Ежи уже стоял подле нее, ждал, пока она взглянет на него. У ценинной печи утирала краем передника слезы Збыня, как обычно, когда пан уезжал из дома. Кто ведает,
