Да не те, что всё в ельнике сидят да планы, как бы на глаза лишний не попасться, строят, а настоящие.

Взорвали железку.

Потом ещё.

Склад сожгли, где церковь была.

Приехали чужие, в чёрной форме, на мотоциклах, согнали всех на площадь, выстроили в килу да выбрали каждого десятого.

В отдельную кучу согнали.

Зинка восьмой была, а десятой — Манька-соседка, тоже солдатка. Она тяжела была, когда мужа на фронт забрали, и вот родила полтора месяца как.

Так с дитём в шеренге и стояла.

Так с дитём в отдельную кучу и согнали.

Хотели сердобольные у неё ребёнка взять, да не дали им — ударил один из тех, что грабили село, соседку-сердоболку прикладом в живот, да стволом махнул. Не отдал.

Согнали их, да погнали в ложок, что за сгоревшей церковкой, за погостом.

Велели землю копать.

Копали кто чем. Кто руками, кто доской, оторванной от могильного креста тут же.

Выкопали.

Поставили их на краю, и заговорил пулемёт.

Пала Манька, и ребёночек, что в ногах у неё был, на краю задержался.

— Ты гляди, — сказал кто-то, — дитячко.

— А, это той дуры, — откликнулись. — Пихни его туда же.

— Ты что?

— Пихай, кому сказано. Что ты с ним делать-то будешь, подумал? Пихай.

— Ну как скажешь, — и пихнул.

— Закапывайте, — сказал другой голос.

— Самим?

— Да хоть чёрта найми. Делай.

И тут голос раздался.

— Подмогнуть?

Из-за могилки отца Никона поднялся дурачок.

— О, — сказали, — тащи его сюда.

Притащили.

— Копай, — сказали, и даже заступ выдали. А то б до утра возился.

И он копал.

Когда комья на младенчика упали, заголосил он.

Но дурак даже не остановился.

Всё кидал, пока всё, что было, не высыпал.

Писк из-под земли всё звучал, но глухо.

— Пойдёт, — сказали дураку и отобрали заступ.

— Пошёл! — добавили.

Он побежал и пропал во тьме на погосте.

— Надо было ему в башку вальнуть, — сказали.

— Ты хоть его-то умнее будь, — ответили — сам бы закапывал.

— И то.

Ушли.

И чуть только затихли голоса, из тьмы дурачок вынырнул.

Побежал туда, где едва-едва уже писк из-под земли пробивался.

Копал руками, как собака бешеная, ногти рвал.

Достал.

Землю из ноздрей младенца вытряхнул, грязь с лица отёр.

Темно было, одни звёзды, и не понял дурачок, жив младенчик ещё или нет уже.

Молчал как мёртвый.

Скинул с себя одежонку дурак, завернул в него ребёнка и со всех ног сквозь рощицу. Заскрипели, затрещали ветки.

— Стой! — заорали ему вслед. — Стой, сука!

И пулю вслед пустили.

Дрогнул дурак, дёрнулся, но только глубже в ельник ломанулся.

— Твою мать, — сказали — велено ж было глаз не спускать.

— Болтай меньше. Я здесь остаюсь, а ты пошёл.

— А что я?

— А то. Я ж говорил — валить надо было. Беги, пока не ушёл.

— Что ж он взял? Сопляка? — нога ворохнула грязь. — Или с трупов чего?

— Беги, хфилософ хренов!

Топот, треск веток.

Вздох.

Носком сапога поскидывал тот, что остался, землю в могилу.

— Хотя что с них взять?

Ещё посгребал.

— А впрочем, дурак, что с него возьмёшь. Может и правда на портки позарился.

Бежал дурак сквозь ельник, и ветви хлестали по голому телу, резали рёбра.

Бормотал дурак на бегу:

— Господи, прости, Господи, прости, Исусе Христе, Сыне Божий, прости, помилуй раба твоего, прости неразумного, отведи беду, молю Тебя, ради имени Твоего, святых Твоих, страстотерпцев, спаси, Блаже, душу безгрешную, отведи Врага, ненавидящих Тебя, с пути его, сохрани, Боже, ибо Твоё есть Царство, и сила, и слава...

Горячечны, сорваны слова его, и дыхание его сбито, но молится он, молится про себя, на бегу:

— Господи Боже, помилуй, Господи, спаси, Исусе Христе, Сыне Божий, и Пресвятая Дева, Мати Бога нашего, помилуй нас…

Хлещут юродивого ветви.

Плохо спала Зинка. Ворочалась.

Почти каждую ночь.

Вот жизнь, почитай, прошла, а что толку? Ни детей, ни мужа, ни денег. Хотя что деньги, сейчас есть, а завтра отобрали. Толку от них.

Вот и всё.

Кривилось лицо Зинаиды, мычала она, впивалась зубами в подушку.

И, наревевшись, засыпала к утру.

Сегодня же только-только задремала, да мужа увидела — будто стоит Сенька у родного крыльца, а взойти отчего-то боится, без шапки, и что-то ей в руках тянет, возьми, мол — как сквозь сон услышала, как зовёт её кто-то и в стекло скребётся.

— Зина! Зина! Открой!

Перепугалась она, решила, что и правда мёртвый Сенька с того света пришёл, но пригляделась — юрод в окно скребёт, и ногти у него в грязи, обломаны, и в другой руке у него узел какой-то.

И просит:

— Зина, смилуйся, возьми! Возьми ради Христа!

И что-то дрогнуло в ней.

Открыла она окно, спросила:

Вы читаете Строение
Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату