И, что важнее, что будет с Эдвардом? Как он выживет в этой жизни, будет ли он тем же человеком, которого я любила? Или эти события превратят его в кого-то другого, кого-то хуже? Может ли кто-то совершать плохие поступки и не быть плохим человеком? Алек и Карлайл поставили на кон свои жизни, пытаясь спасти меня, они всем пожертвовали, чтобы вытащить меня… они могут считаться плохими только потому, что живут такой жизнью? Как я проживу свою жизнь, зная, что мужчину, которого я люблю, могут убить, забрать у меня по какой-то глупой причине? Как я смогу простить его за ту боль, которую он причинит людям? После того, как всю мою жизнь меня мучили, покупали и продавали внутри этой организации, как я смогу просто принять, что он станет одним из них? Как, во имя всего святого, это удалось Элизабет?
Я просто лежала и ощущала, как свобода уходит от меня. Все, на что я надеялась, грозилось исчезнуть, мир, о котором мечтала для меня моя мама, ускользал из-за слов, которые он произнес. Что теперь значит быть свободной? Я боялась, что уже никогда не смогу это узнать.
Вдруг Эдвард сел и сказал, что должен идти, он пообещал закончить, когда вернется. Я едва кивнула, глядя, как он быстро покидает комнату, его шаги затихали на лестнице.
Остаток дня прошел в тумане, следующий день наступил быстро. Я оставалась в постели, а Эдвард как можно больше старался быть со мной, иногда пытаясь завести разговор, но в основном сохраняя молчание. Он больше ничего не рассказывал мне о случившемся, а я не спрашивала, часть меня боялась это знать – атмосфера между нами могла только ухудшиться. Он казался глубоко погруженным в мысли, как и я, на его лице появились морщины от переживаний. Иногда он притягивал меня в объятия и гладил волосы, и каждый раз понимающе смотрел на меня, словно знал, о чем я думаю.
На закате я, наконец, попыталась встать, ноги подгибались и не держали меня. Я доплелась до кресла на другом конце комнаты около огромного окна и села в него, впервые за долгое время глядя на окружающий мир. Я была удивлена, заметив детей на улице, они были одеты в костюмы – сегодня Хэллоуин. Я с любопытством наблюдала, как они ходили от дома к дому за сладостями, внутри меня разгоралось странное чувство тоски. Они были такими молодыми и беззаботными, никакой ответственности, никакой ноши на плечах. Они игнорировали опасность, которая притаилась в нескольких шагах от них, они не замечали ничего за пределами своего пятилетнего мира. В их возрасте меня истязал настоящий монстр, такой, который в их воображении может жить только в шкафу – я никогда не знала такой наивности, и сейчас я больше всего сожалела именно об этом.
– Эй, – раздался позади голос, который застал меня врасплох.
Я подскочила и резко развернулась, с изумлением замечая в дверном проеме Эмметта. Я впервые увидела его, и его присутствие вызвало у меня улыбку. Он улыбнулся в ответ и подошел ближе, доставая из кармана леденец на палочке. Он протянул его мне, и я нерешительно взяла сладость, услышав стон Эдварда с кровати.
– Она едва ест свой суп, а ты даешь ей гребаную конфету? – спросил он.
Эмметт закатил глаза, глядя на брата.
– Когда это ты, черт возьми, стал ее папочкой? – парировал он, доставая еще один леденец.
Он снял упаковку и запихнул его в рот, качая головой.
– Позволь девочке съесть гребаную конфетку. Она ее не убьет.
Я сняла бумажку со своего леденца и засунула его в рот, посасывая.
– Без разницы, – пробормотал Эдвард, поднимаясь. – Я принесу ей поесть что-нибудь горячее.
– Да, давай, сделай это, Бетти Крокер (3), – саркастично крикнул Эмметт вслед Эдварду.
Я услышала, как тот прокричал что-то на итальянском, а Эмметт засмеялся.
– Этому мальчику нужно успокоиться, прежде чем у него лопнет кровеносный сосуд или еще что-то.
– Он просто пытался помочь, – ответила я. – Дай ему время. Ему тяжело.
– Да, я знаю. Но нет прощения тому, кто запрещает дать девочке конфетку на Хэллоуин, –
