черт возьми, творится. Она выскочила из-за стола, когда Эмметт позвал меня, и, к счастью, Элис последовала за ней, она хотя бы не была одна.
Эмметт отчитывал меня, по меньшей мере, пять минут, а Джаспер и Розали периодически высказывали свое мнение. Они считали меня мудаком, учитывая мое поведение за последние недели. Мне было хреново, я не понимал и половины того, что делал. Злость и любовь, которые разрывали меня все время, отступили в сторону, давая дорогу чувству вины, пришедшему им на смену. Я совершил единственное, что никогда не хотел делать. Я обращался с ней так, как обращался со всеми остальными. Я не был понимающим, а ведь после всего, что она пережила, она заслуживала немного гребаного понимания.
Я встал из-за стола и пошел в сторону уборных, грустно улыбаясь Элис. Она глянула на меня, одаривая презрительным взглядом. Маленькая пикси, она может быть удивительно утомительной, когда хочет.
– Привет, коротышка, – тихо сказал я.
Она развернулась ко мне и поставила руки на бедра.
– Серьезно, Эдвард? «Найк»? Почему ты не напялил просто какие-нибудь тапочки? Или пляжные шлепки? – наконец выдавила она, с видом крайнего раздражения на лице.
Я нахмурился.
– А что не так с «Найк»? Они подходят, – сказал я, пожимая плечами.
Я купил эту хрень, потому что Элис сказала носить мне гребаный голубой галстук, а у меня не было подходящей обуви. Я подумал, что они прекрасно смотрятся.
– Что не так с «Найк», Эдвард – то, что это студенческий бал. Бал! – заявила она. – Тебе нет до нее дела, ты даже не подумал приобрести пару неудобных классических туфель для нескольких часов с женщиной, которую ты, предположительно, любишь.
– Я, действительно, люблю ее, – быстро сказал я, ощущая, как разгорается от такого заявления гнев. – И она имеет значение. Иисусе, это просто туфли, Элис.
Она с издевкой усмехнулась.
– Ты прикладывал больше усилий для вечера в школе с Таней, для этой последней шлюхи, чем для Изабеллы. Изабелла за всю жизнь ни разу не была на танцах. Это должен быть особый день, а ты даже не оделся для нее. Ты никогда не одевал «Найк» с Таней.
Я уставился на нее, пытаясь вспомнить тот вечер. Большая его часть была в тумане, учитывая, что мне тогда было все похер, и я не заботился ни о каком дерьме, но понял, что Элис права. Я обувал классические туфли.
– Исправь это, – просто сказала она, разворачиваясь и уходя.
Я стоял возле женской уборной, ждал любовь всей своей жизни и ощущал себя самым большим мудаком на земле. Я снова шел на дно, едва оставаясь на плаву, и даже не замечал, как вода накрывала и забирала меня. Я должен разобраться с этим. Элис права – я должен все исправить.
И я старался изо всех сил. Я извинился за свое поведение, и я хотел, на хер, сказать ей все это. Хотел рассказать все, что знаю, чтобы мы могли вдвоем с этим справиться, но не мог причинить ей такую боль. Не хотел видеть страдания, которые, я знал, будут, стоит ей узнать, что ради нее моя мать отдала жизнь. Не мог так с ней поступить. Позволить ей мучиться, только чтобы облегчить свое состояние. Не мог быть настолько чертовски эгоистичным. Поэтому я продолжал скрывать это дерьмо, но остальную часть своего сердца я очистил для нее. Я взял ее на танцы и показал, как отлично можно проводить время. Я все время держал ее за руку и, не колеблясь, говорил всем вокруг, кто она мне. Она моя девушка; девушка, которая изменила мою жизнь. Она и была моей жизнью, и всегда ей будет.
Вскоре она пошла в уборную, потому что я носил ей напитки, а все знают, что когда пьешь, то писаешь как лошадь на скачках. Пока ее не было, я пошел к ди-джею и подкупил этого мудака, чтобы он сыграл мне песню. Он никогда ее не слышал и сначала попытался отшить меня, но со мной это не прокатило. Я сказал, что лучше ему найти эту хрень, и сунул некоторую наличность, и после этого он был более чем счастлив выслужиться. Я пошел искать Изабеллу, зная, что она должна быть в уборной.
