хватит пережить все это...
– Кирочка, послушай, Кирочка, все пройдет со временем. Сейчас надо быть сильными...
Я перебила старика, всхлипывая, и сиплым шепотом прохрипела, стараясь, чтобы девочка, все это время не отходящая от нашего раненного, не слышала меня.
– Я так устала, Михалыч, миленький, я дико устала от всего этого. Я слабая, понимаешь, я слабая и боюсь, долго не протяну, и сломаюсь в какой-то момент. Я готова работать с утра до ночи, не спать ночами, убирать, мыть, ковыряться в земле и навоз выгребать... Но я не готова убивать... А я ведь четырех собак... Каждую пулю словно в себя всаживала, мне кажется, я их до сих пор все чувствую... Они жгут меня изнутри... А тот сумасшедший, а трое оборотней... Я больше так не могу...
Напряжение, копившееся месяцами, прорвалась, снеся плотину благоразумия. Упала на колени и, обхватив себя руками, зарыдала не в состоянии успокоиться или хоть немного остановиться.
Хавшик присел рядом и обнял худыми жилистыми руками, прижимая к себе и тихо, похоже, тоже толком не зная как поступить и что сказать, уговаривал:
– Ну что же ты... Кирюш, все наладится... Все будет хорошо... Вы вместе, и Фед поправится... Все пройдет, и не ты виновата, что жизнь так сложилась...
– А что мне делать, когда придется мяска добыть, чтобы своих накормить... – простонала, уткнувшись ему в плечо, – как мне курице той же шею свернуть или хрюшку... Я не смогу никогда, Михалыч...
Встряхнул, потом глухо жестко ответил:
– Жизнь заставит, не такое сможешь, и ты это себе уже доказала. Ты трижды защитила себя и своего ребенка от смерти и дальше сможешь. Да, хреново это, да, это невероятно тяжело, но сейчас всем тяжко... – тяжело вздохнул и уже более мягко добавил. – А с курами и хрюшками мы тебе поможем, девочка. Хрюшки-то и здоровый мужик побаивается, и в одиночку не делает такие дела. Да и пока ты за своих не переживай, у нас лишних много. Вон тушенки на пять лет вперед наварили, а еще сколько со склада навезли... Подбери себе пару хороших добрых собачек, и им хорошо, и тебе полегче станет, все кому-то жизнь спасешь... Да и котейку еще одного найти можно... Там где ферма да скотина, всегда крыс да мышей много, вот пусть и охотятся... А твой Семен – кастрат ленивый и, похоже, кроме как жрать да спать ничем не интересуется...
– Сема хороший, он вон возле Феда последние три дня спит... – вскинулась я.
– Ага, примеряется, наверное, на его пуховый матрасик...
– Михалыч, ну наговариваешь же... – мне даже смешно стало.
– Зато ты вон сразу в себя пришла, за справедливость грудью встаешь...
Я утерла слезы и, шлепнув по плечу уже практически нашего общего с Лизкой деда, обняла его и чмокнула в шершавую чешуйчатую щеку.
– Даже не знаю, как бы все это пережила, если бы не ты...
– Так же, девочка, ты сильная, со всем бы справилась. А я рад, что могу помочь.
В этот вечер мы дружно пили чай с вареньем и сырниками, слушая истории Михалыча о его детстве и юношестве. Родился и вырос Михаил Саппер на Амеросе и был гордостью своего маро, как называют единственного родителя и демаро (дедушки), и даже прадемаро. Окончил школу, высшее учебное заведение, в которых обязаны учиться все хавшики, ведь они гордились своим умом и считали его главным достоинством и преимуществом в сравнении со способностями магов и физической силой полиморфов. А затем попал в аварию и получил жуткое для любого разумного существа увечье. Стал бесплодным. Его маро был раздавлен этим обстоятельством и стал относиться к своему отпрыску словно к инвалиду, а затем и вообще так, будто тот умер. После появления на свет у его маро еще одного ребенка, Михаила словно вычеркнули из жизни семьи.
Именно по этой причине он уехал из Амероса насовсем и поселился, как он сказал, в самой глухой деревне под Тюбрино. За последние двести лет наш город очень сильно разросся и изменился, а вот Михалыч так и застрял в том своем грустном времени, когда его все бросили и предали. Лишь животные не предают, поэтому он радуется своей работе и любит ее. А теперь и нас.