Макс наклонился и продолжил плескаться в тине. «Я плыву, — бормотал он едва слышно, разгребая доходившую до колен грязь, словно собака воду. — Я все еще плыву».
Однако он уже не знал, куда именно плывет. И в этот день он понял, что, наверное, скоро утонет.
Утром подул такой сильный ветер, что песок со свистом просачивался сквозь каждую трещину в стенах, образуя крошечные дюны в углах и у ножек кроватей.
По пути на перекличку, под небом, по которому неслись бурлящие черные облака, Макс заметил у компостной ямы три тела «беглецов»; один человек умер вчера, и все трое занимались более легкой работой, чем он. Он подумал: а когда же придет его черед? Он потерял два зуба, еще один шатался; минимум жира, имевшегося на его теле, растаял; колено подгибалось от неловкого движения; болячки на спине постоянно мокли.
Стоя в строю, заключенные вынуждены были придерживать шляпы, чтобы их не унесло ветром, но порывы были такими сильными, что людей сбивало с ног и швыряло на ограду. Максу повезло: его заслоняли от ветра высокие фигуры адарейцев. Заместитель начальника прокричал что-то насчет мощного не по сезону урагана, забравшегося слишком далеко на север, раздал всем по второй порции завтрака и велел сберечь ее, затем распустил команды по баракам на неопределенное время.
Когда дождь заколотил по крыше, словно лавина камней, они сидели в темноте в своем сарайчике, наполняя чашки текущей сквозь щели водой. Выходной был невообразимым счастьем.
Макс посмотрел на высокого адарейца и сказал:
— Напоминает Рождество, только отметить нечем.
— Я вижу песок и воду, — ответил тот. — Если их смешать, получится грязь.
— Нет, мы можем добыть кое-что снаружи, — предложил Макс. — Сейчас как раз буря в разгаре, нужно идти, пока другие нас не опередили.
Они протиснулись в дверь, которую с грохотом захлопнул за ними ветер, и направились к лагерной кухне; Макс вынужден был ухватиться за адарейца. В такой ливень никто не мог их увидеть — они сами едва видели на несколько футов перед собой.
Макс протер глаза и вгляделся в темноту.
— Быстрее! — велел он, стараясь перекричать бурю. — Хватай, сколько сможешь унести.
Пока адареец набирал буханки желтого хлеба и связки сырых овощей, Макс с помощью консервной банки сбил замок с двери чулана.
— В яблочко!
— Что там? — спросил адареец.
— Любой военный, если ему дать картофеля и время, соберет самогонный аппарат. — Хлопнула дверь кухни, заставив их подскочить, но это был лишь ветер. Макс запихивал бутылки в комбинезон, пока они не начали вываливаться, взял еще одну в руку. — Пошли. К обеду капеллан додумается поставить здесь охранника.
Когда они показались в дверях барака, мокрые и грязные, как помойные крысы, их встретили сначала с тревогой, затем с ликованием. Пока адарейцы передавали по кругу первую буханку хлеба, Макс открыл бутылку и отпил глоток; водка показалась ему одновременно и самой отвратительной, и самой замечательной, какую он пил за всю свою жизнь.
Потом Макс долгие часы слушал разговоры соседей о людях и местах их родной планеты. Высокий зеленый адареец оказался историком, седовласый старик — кем-то вроде дипломата-добровольца, а человек с коричневой кожей — торговцем антиквариатом. У всех была работа, были семьи, о судьбе которых они беспокоились. Затем разговор коснулся планов побега, которые были объявлены несбыточными, потому что требовалось убить слишком много народу — не то чтобы у нас есть какие-то предубеждения против убийства, не обижайся, Макс, — а потом нужно было слишком далеко идти, и никто не собирался помогать им там, куда они все-таки могли добраться.
— Ну, значит, остается сидеть здесь и разбить для него этот сад, — подытожил торговец, имея в виду капеллана, а затем начались подсчеты — сколько кубических метров грязи содержится в слое площадью четыре квадратных километра и толщиной в метр, и сколько это составит корзин емкостью в половину кубометра.
— Сколько человек в лагере? — спросил дипломат.
— Всех считать или только заключенных? — уточнил торговец.
— Заключенных, — ответил дипломат.
Несколько человек назвали цифры, а Макс спросил:
— Вы свинолюдей тоже сосчитали?
Эти слова были встречены молчанием, затем раздался смех, и адарейцы принялись обсуждать, считать ли Макса заключенным или свиночеловеком, пока старик не вернул их к расчетам:
— Сколько корзин вы можете перетаскать за день, самое большее?
— Семнадцать, — ответил зеленый историк, и кое-кто подумал, что это слишком много, но один вспомнил тот день и сказал, что это правда. Затем,
