князю. А гонец продолжал:
— Он сам хотел быть, но воеводе неможется. В дороге, едва из Русы вышли, на него мор напал. Все время лихорадило. На ногах еле держится, сам явиться пред светлые очи князя киевского никак не может. Вот и велел кланяться, — при этих словах гонец опять согнулся, — и удостоить его милости видеть правителя киевского у себя на лодье, как только тот сможет. А вперед со мною прислал много великого и дорогого бисера и всякого узорчатого бархата, да кубки серебрены, дабы не гневался.
Губы князя растянулись в широкой улыбке, в глазах — хитрые огоньки.
— Ха! Каков наглец! Каков наглец этот ваш воевода! Меня, князя самого Киева, на пристань просить! И что за хворь-то у него? Сильно болеет?
— Просто мочи нет смотреть на его страдания, — пробормотал парень. — Лекарь сказал, вот-вот помереть может.
— Даже так? А… ну тогда, конечно! Тогда я прям вот сейчас и пойду! А то как же! Сам воевода Новгородский… да в наши дремучие степи! Смерть превозмогая!
Поднимаясь, князь даже не покачнулся, будто не было на столе бражки и вин. Добродей махнул рукой на дверь, гонец оказался сметливым, поспешил прочь.
В дверях возник безмолвный ключарь.
— Пусть подарки Олеговы княгине отнесут, может, хоть они порадуют, — распорядился Осколод.
Тот поклонился и исчез.
— Княже, обожди. Сейчас дружина соберется, и хоть на пристань, хоть на Новгород… — осмелился встрять Добродей.
— Нет! — воскликнул Осколод. — Никого ждать не буду! Ты не понимаешь, Агафон, ничего не понимаешь?!
— Темный я… — Добря потупился, замялся.
— Рюрик три года как помер! И жена его последняя, мурманка, померла. Писали мне, Олег в Новгородской земле наместником остался, но все одно — прав на престол не имеет! Должон уступить. У Рюрика один наследник законный — Полат, брат мой сводный. Но, видать, не угодил чем-то… иначе бы Олег ко мне не пришел.
— Да не может такого быть! — выпалил Добродей.
— Что?!
Ликование мгновенно исчезло с лица князя, брови встретились на переносице, губы превратились в тонкую линию.
— Прости, княже, ляпнул, не подумав.
Добродей вжал голову в плечи, оробел и покраснел, как ошпаренный рак.
— Я как-никак тоже родич Рюриков, — сказал Осколод уже спокойнее. — Если Полата прогнали, я — первый, кто право имеет. К тому же куда его захудалому Белоозеру против Киева! Теперь понял?
Каждое слово Осколода подобно удару молотом по наковальне. Как оказался на этой наковальне, Добродей понял, попытался усмирить бурю:
— Значит, Олег явился тебя на княженье в саму Славию [17] звать?
— Прочь поди.
— Чего? — не понял старший дружинник.
— Прочь пошел! — повторил Осколод ровно. — С глаз моих. И чтобы духу твоего, Агафон, не было. Одна нога здесь, другая — там.
— Как велишь, княже! Но Христом-богом молю, дай дружинников собрать поболе…
— Я — правитель Киева. И я сам знаю, что делать. Видеть тебя не желаю.
Добродей поклонился, из терема вышел хмурый. Немногочисленные дружинники, предупрежденные стражем, ждали у княжеского крыльца.
— А где остальные?
— Все, что были на подхвате. Как стены да башни подняли, сразу работы прибавилось. Хорнимир через эту беготню вверх-вниз совсем плох стал. Недужится старику. А где ж ещё людей найти, да и кому воеводу заменить? Остальные — кто в городе, кто по домам. Тревогу ведь не трубили. В колокола не били. А надо?
Старший дружинник кожей почувствовал приближение князя, спрыгнул с крыльца как раз вовремя. Дверь распахнулась, ударилась о стену с таким грохотом, что терем пошатнулся. Осколод одарил дружинников победной улыбкой:
— Коня мне!
Строй воинов распался, превратился в растревоженный рой. На крики прибежали дворовые и отроки, помогали седлать и остальным. Добродей, хоть и был изгнан князем, в стороне не остался. Да и мало ли чего Осколод велел, перекипит и остынет, так уже бывало. Впрочем, ближайшие пару дней перед княжьим носом вертеться и точно опасно.
Памятуя указания князя, Добродей придержал коня, ехал одним из последних. На вопросительные кивки остальных махал рукой — мол, не важно, мелочь. А сам счастливо щурился от летнего солнца: все-таки есть Правда на небесах, все-таки увидел Господь прилежанье Осколода, наградил!
