Такое могло случиться. Вот почему нельзя покидать дорогу.
Он осознал, что птицы сейчас не поют. Смолкли ли они в тот момент, когда появилась дайцзи, когда он ощутил ее аромат у себя за спиной, против ветра? Птицы должны бояться лисы, чувствовать сверхъестественное, когда оно появляется.
Он был один. В этом месте и в мире. Не было у него никакого якоря, кроме чувства долга, его глупого, тщеславного предчувствия своей судьбы, с детства. А что может это чувство против нее, против этого внутреннего прилива, когда она – это она, и пришла за ним сюда, сегодня, к этому озеру?
Ему надо было ехать в Синань. В огромные, осыпающиеся руины древней столицы, где еще есть люди, которые тебя окружают, шум, суматоха, хаос, защита, где и сейчас, сегодня…
Он перевел дыхание.
Где и сейчас…
И вот так он нашел свой якорь, среди жара и силы мира духов, среди опаляющего желания, среди волн, захлестывающих его снаружи и внутри. По- видимому, одного долга недостаточно. Необходимо нечто большее, каким бы оно ни было невероятным – или неприемлемым. Человек бросает свой якорь в мире смертных, там, где он его нашел, если нашел.
– Дайцзы, – сказал он, – ты можешь меня убить. Моя жизнь – в твоих руках, по-видимому, с того момента в лесу, во время грозы.
– В моих руках, – повторила она и снова рассмеялась. – Мне это нравится. – Услышав этот смех, он подумал о лисе, дикой, неприрученной.
Он настойчиво продолжал, борясь с неукротимым желанием. Она, должно быть, прекрасна так, что невозможно описать словами или вообразить. Она могла сделать себя такой, если легенды говорят правду. Она здесь, легенды говорят правду.
Он продолжал:
– Я не стану молить тебя ради спасения своей жизни, но ради Катая, ради того, что я хочу для него сделать. Я не думаю… не знаю, имеет ли это для тебя какое-то значение.
– Не имеет, – ответила она почти мягко. – Нужды Катая? Какое они могут иметь значение? Но зачем мне убивать тебя, Жэнь Дайянь? Бойся тигра, желай меня. Мне нужны твои губы и твои прикосновения, мне нужен ты весь, на столько времени, сколько мы пожелаем, пока солнце, и звезды, и луна будут кружиться и кружиться вокруг нас.
Кружиться и кружиться.
В какой мир и когда он вернется?
Якорь. Найди его снова. Образ, свет лампы в вечерней комнате. Нечто из мира смертных. За что можно держаться. И что удержит его. Он стоял все так же неподвижно. Осознал, что ему это удается, он больше не дрожал.
– Тебе придется убить меня, – произнес он. – Потому что я не приду к тебе по доброй воле, дайцзи, не уйду от того, для чего я рожден.
Снова насмешка в тихом голосе:
– Какое мне дело, по доброй воле или нет, Жэнь Дайянь? Потому что я здесь, и ты был рожден, чтобы прийти ко мне.
Он покачал головой.
– Я не хочу верить, что это правда.
Она опять рассмеялась, но уже с другой ноткой в голосе.
– Меня возбуждает твое сопротивление. Мое тело говорит об этом. Оглянись и посмотри. Я тебе покажу. Когда ты войдешь в меня, когда мы будем знать только это в целом мире, это будет слаще, глубже.
– Нет, – повторил он. – Я не могу исчезнуть. Мне необходимо быть в этом мире сейчас. Ты… можешь сжалиться, дайцзи?
– Нет, – просто ответила она. – Я не такая.
Он понял. Она не человек, а жалость – человеческая черта. Он сделал вдох и все-таки обернулся.
Тьму встречаешь лицом к лицу, когда она приходит к тебе, так же, как и свет. Ты обретаешь мужество и силу. Он не закрыл глаза.
Но на мгновение перестал дышать. Ее освещало низкое солнце. Лицо в форме сердечка, светлая кожа, совершенно гладкая, длинная шея, широко расставленные черные глаза, длинные волосы до талии, иссиня-черные, распущенные. Да, губы у нее были красные, как и длинные ногти на руках. Платье тоже красное, как он и предполагал, из прозрачного шелка, колышущегося на ветру, облегающего ее тело, показывая его ему, как она и обещала. Да, она была полна желания, он это видел. Она казалась совсем юной. Но не была ею.
Она улыбнулась. Зубы у нее были маленькие и белые. Сказала:
– Никакой жалости, но я пойму, что тебе надо, лучше всех на свете. Поверь мне, Жэнь Дайянь.
Якорь превращался в щит или в бревно, подпрыгивающее на стремнине реки или среди бурного, темного моря (которого он никогда не видел).
Он сказал, цепляясь за это бревно, безнадежно смертный:
– Я уже сказал тебе, что мне надо. Убей меня, если тебе так хочется, но я останусь тем, кто я есть, до самой смерти. Я дал одну клятву.
– Какую? – ее голос изменился, в нем послышалось нечто не человеческое. На ногах у нее были золотые сандалии, усыпанные драгоценными камнями, пальцы оставались открытыми. Ветер прижимал шелк к ее ногам, собирал в складки у бедер.
