босиком, без пиджака и без галстука. Не самый подходящий вид для мужчины, делающего предложение.
— У тебя на голове настоящий ералаш, — сказала она. — Ты гораздо симпатичнее такой взъерошенный.
— Может, у меня и в словах ералаш? Или ты не поняла, что я сказал в спальне?
— Почему же, поняла. Ты хочешь на мне жениться.
— Совершенно верно.
— Давай пойдем в кино. Тут за углом идет картина, которую мне хочется посмотреть.
— Не увиливай.
— Завтра ее показывают последний день, а тебя завтра здесь не будет.
— Я жду ответа.
— Я должна быть польщена? Ну что же, я действительно польщена. А теперь пошли в кино.
— Если ты скажешь «нет», это меня убьет.
— Ты в этом убежден? — Наклонив голову, она смотрела в свой стакан и помешивала виски пальцем. Ему была видна только ее макушка и поблескивающие в свете лампы распущенные по плечам волосы.
— Да.
— А если правду?
— Отчасти, — сказал он. — Я отчасти убежден. Меня это отчасти убьет.
Теперь рассмеялась она:
— По крайней мере ты будешь честным мужем.
— Я жду ответа, — настаивал Рудольф. Он взял ее за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза. В ее взгляде было сомнение и испуг, маленькое личико побледнело.
— В следующий раз, когда приедешь в Нью-Йорк, позвони мне, — сказала она.
— Это не ответ, — заметил Рудольф.
— В какой-то мере — ответ, мне надо подумать.
— Почему?
— Потому что я позволила себе нечто отнюдь не делающее мне чести и теперь должна сообразить, как сделать, чтобы я вновь могла себя уважать.
— Что же ты такого наделала? — Он не был уверен, что ему хочется узнать правду.
— Когда мы познакомились с тобой, у меня был роман. Он до сих пор продолжается. И все это время я думаю: «Что же это такое? Впервые в моей жизни я сплю сразу с двумя мужчинами!». И тот тоже хочет на мне жениться.
— Ты поэтому никогда не приглашала меня к себе? Он живет с тобой?
— Нет.
— Но он бывал у тебя? — Рудольф с удивлением почувствовал, что это его глубоко ранило, и тем не менее ему хотелось разбередить в себе эту рану еще больше.
— Знаешь, что делало тебя особенно милым? — сказала Джин. — То, что ты был слишком уверен в себе и поэтому не задавал никаких вопросов. Если любовь меняет тебя в худшую сторону, то уж лучше не люби никого.
— Что за паршивый день, — пробормотал Рудольф.
— Насколько я понимаю, вот все и решилось. — Джин встала и осторожно поставила стакан на стол. — Кино отменяется.
Он смотрел, как она надевает пальто. Если она сейчас уйдет, подумал он, я больше никогда ее не увижу. Он подошел к ней, обнял и поцеловал.
— Ты ошибаешься. Кино не отменяется.
Она улыбнулась ему, но губы ее дрожали, словно улыбка далась ей с трудом.
— Тогда поскорее одевайся. Терпеть не могу опаздывать к началу.
На следующее утро, ведя машину по мокрому от дождя шоссе, Рудольф думал не о Билли, к которому сейчас ехал, а о Джин. Они сходили в кино. Картина оказалась отвратительной. Потом ужинали в забегаловке на Третьей авеню и говорили о вещах, едва ли интересных им обоим: о только что виденном фильме, о других фильмах, о спектаклях, о книгах, о журнальных статьях, о политических сплетнях. Это был разговор плохо знакомых между собой людей. Оба избегали упоминать о женитьбе и о любви втроем. Пили больше обычного. Когда они доели бифштекс и выпили напоследок по рюмке коньяку, он с облегчением посадил ее в такси, а сам пошел домой пешком. Спал он тяжело, а когда, проснувшись, вспомнил вчерашний вечер и дела, ожидающие его сегодня, грязный декабрьский дождь за окном показался ему вполне соответствующим оформлением воскресного утра.
Он остановил машину у главного здания школы, вышел и неуверенно огляделся, не зная, где искать племянника. Из стоявшей неподалеку часовни доносились молодые голоса, дружно певшие: «Вперед, вперед, воинство Христово».
