приговорит нас к расстрелу; военные кипели от гнева, а репортеры наперегонки со временем лихорадочно строчили карандашами. От напряжения у меня пересохло в горле. Речь, которую мы с Самюэлсом накануне отрепетировали, была горькой и неудобоваримой пилюлей. Что же дальше?
Самюэлс плавно поднялся из-за стола.
— С позволения суда мистер Левко сделал несколько поразительных заявлений. Поразительных, но, безусловно, искренних и, несомненно, либо доказуемых, либо недоказуемых. Так представим же доказательства!
Он направился к двери комнаты, отведенной нам для консультаций. Пока сотни глаз неотступно следили за ним, я потихоньку отошел от свидетельского места и стал ждать. Самюэлс вкатил в зал «радиолу», Майк тотчас поднялся. Казалось, воздух в зале сгустился от шепота, сквозившего разочарованием. Самюэлс подкатил аппарат прямо к столу судебной коллегии.
Телевизионщики нацелили длиннорылые камеры, Самюэлс невозмутимо повернулся к судьям.
— Мистер Лавиада и мистер Левко продемонстрируют вам… Я полагаю, со стороны обвинения возражений не будет? — Он явно вызывал их на бой.
Один из обвинителей был уже на ногах. Он неуверенно раскрыл рот, но передумал и опустился на стул. Головы тут же склонились одна к другой — обвинение совещалось. Самюэлс одним глазом следил за судьями, другим — за аудиторией.
— С позволения суда нужно свободное пространство. Если судебный пристав поможет… Благодарю вас, сэр.
Длинные столы были с резким скрипом отодвинуты в сторону. Все глаза впились в Самюэлса. Две долгие секунды он стоял молча, затем повернулся и пошел к своему столу.
— Мистер Левко! — Он отвесил мне официальный поклон и сел.
Теперь весь зал сверлил глазами меня и Майка; тот подошел к аппарату и молча ждал. Я откашлялся и обернулся лицом к судебной коллегии, словно не замечая установленных на свидетельском месте микрофонов.
— Судья Бронсон.
Он внимательно посмотрел сначала на меня, потом на Майка.
— Да, мистер Левко?
— Ваши справедливость и непредвзятость общеизвестны.
Уголки его рта опустились, он нахмурился.
— Не согласитесь ли вы помочь нам доказать, что всякие обманы и трюки тут исключены?
Бронсон обдумал мою просьбу и медленно кивнул в знак согласия. Обвинители заявили протест, который был отклонен.
— Назовите, пожалуйста, поточнее какое-нибудь место, где вы находились в какое-то определенное время. Любое место, где, как вы совершенно уверены и можете под присягой подтвердить, не было ни скрытых кинокамер, ни наблюдений.
Судья задумался. Шли секунды, минуты, напряжение звенело струной, я затаил дыхание. Наконец он произнес:
— Тысяча девятьсот восемнадцатый год, одиннадцатое ноября.
Майк пошептал мне на ухо. Я спросил:
— Не укажете ли время суток более определенно?
Судья Бронсон взглянул на Майка.
— Ровно одиннадцать утра. Час, когда было подписано перемирие. — Он умолк, затем продолжил: — Ниагарский водопад. Ниагарский водопад, штат Нью-Йорк.
В тишине защелкали рычажки аппарата, опять послышался шепот Майка. Я сказал:
— Надо выключить свет.
Судебный пристав встал.
— Смотрите, пожалуйста, на стену, левее, вон туда. Мне кажется, если судья Кассел немного отодвинет назад кресло… Мы готовы.
Бронсон посмотрел на меня и перевел взгляд на левую стену зала:
— Я тоже.
Верхний свет погас, до меня долетело ворчание телеоператоров. Я тронул Майка за плечо.
— Выдай им, Майк!
Все мы в душе актеры, и Майк не исключение. Внезапно из ниоткуда вниз в бездну хлынул отливающий ледяным блеском сокрушительный поток. Ниагарский водопад. По-моему, я уже упоминал, что никак не могу побороть в себе боязнь высоты. Это вообще мало кому удается. И когда изображение стремительно понеслось вниз, я услыхал судорожный вздох зала. Вниз, все дальше и дальше, и вот наконец остановилось на краю безмолвного водопада, фантастичного, сверхъестественного в своем холодном, окаменевшем величии. Майк, как я понял, настроил аппарат ровно на одиннадцать часов. Затем возник американский берег Ниагары. Медленный наезд. Несколько туристов застыли в чуточку смешных позах. Снег на земле, снежинки в воздухе. Время замерло, остановилось, и как бы в ответ стали тише биться сердца.
