Бронсон отрывисто бросил:
— Стоп!
Парочка. Молодые люди. Длинная юбка, высокий, наглухо застегнутый воротник мундира, длиннополая шинель. Двое стоят обнявшись. Зашуршал рукав Майка — фигуры ожили. Девушка плачет, солдат улыбается. Девушка отвернулась, юноша притянул ее к себе почти насильно. Другая молодая парочка бросается к ним, и все кружатся в стремительном танце.
Резкий голос Бронсона:
— Довольно!
Изображение тускнеет и расплывается.
Вашингтон. Белый дом. Президент. Чей-то кашель звучит словно небольшой взрыв. Президент смотрит на экран телевизора. Затем вдруг резко, как от толчка, выпрямляется. Голос Майка. Он впервые выступает на процессе.
— Перед вами президент Соединенных Штатов. Он смотрит по телевидению репортаж о процессе, который ведется из этого зала. Он слышит то, что я говорю, и сейчас увидит на экране, как я, используя свой аппарат, покажу ему, что он делал несколько секунд назад.
Президент услышал эти знаменательные слова. Не поворачивая головы, он машинально окинул взглядом комнату, вновь посмотрел на экран — и как раз увидел себя и то, что он делал несколько секунд назад. Медленно, точно против воли, рука его потянулась выключить телевизор.
— Мистер президент, не выключайте телевизор. — Голос Майка был резок, почти груб. — Вы должны выслушать нас, прежде всего именно вы. Вы должны понять!.. Этого мы не хотели. Но у нас не осталось другого выхода, кроме как обратиться к вам и к измученному тревогой миру.
Президент казался каменной статуей.
— Вы не можете не понимать, что в вашей власти сделать невозможной тайную подготовку войны, порождаемой алчностью и крадущей у людей и молодость, и старость, и все, чем они дорожат. — Голос Майка смягчился, стал просительным. — Это все, что нам хотелось бы сказать. Это все, чего мы хотим. Это все, чего может пожелать каждый человек, всегда и всюду.
Президент с непроницаемым лицом растаял в темноте.
— Включите, пожалуйста, свет.
И почти сразу же суд объявил перерыв в заседаниях. С тех пор прошло уже больше месяца.
Аппарат Майка у нас отобрали, а к нам самим приставили часовых. Может, даже лучше, что нас сторожат. Мы слыхали, что толпы оголтелых линчевателей были разогнаны всего-навсего в двух-трех кварталах отсюда. На прошлой неделе под нашими окнами бесновался какой-то седовласый фанатик. Мы не могли разобрать все его вопли, но отдельные ругательства ветер к нам донес:
— Дьяволы! Антихристы! Осквернители Библии! Надругались и опорочили всех и вся!
По-моему, кое-кто с радостью развел бы костер прямо здесь, в городе, чтобы швырнуть нас в огонь и ввергнуть обратно в геенну огненную. Иногда я задумываюсь над тем, что предпримут различные религиозные группы теперь, когда можно воочию увидеть правду. Кто умеет читать по губам на латинском, коптском или арамейском языках? И является ли механическое чудо чудом?
Это все меняет. Нас куда-то перевезли. Куда именно, не знаю, только климат здесь теплее, и, судя по отсутствию штатских, мы находимся на какой-то военной базе. Теперь ясно, что нас ждет. И заметки, которые я начал вести, чтобы скоротать время, Джо, превратились теперь в необходимое предисловие к тому, что я хочу попросить тебя сделать. Дочитай — и действуй без промедления! Мы не сможем переслать тебе эти записи сразу, так что пока я продолжу, как начал, чтобы убить время. Вот, например, сообщения, вырезанные из газет:
Пресса вопила почти в один голос. Влиятельный политический обозреватель Пеглер брызгал слюной; другой видный комментатор — Уинчелл —
