В лечебнице Дядька узнал и самое главное правило: выполняй прямой приказ без колебаний.
И вот, стоя теперь на железном плацу, Дядька думал, что многому придется учиться заново. Ведь в лечебнице его научили далеко не всему, что может пригодиться в жизни.
Тут антенна вынудила его стать по стойке «смирно», и все мысли исчезли. Затем она вновь скомандовала «вольно». Потом опять — «смирно», потом приказала вместе со всеми произвести ружейный салют и снова поставила вольно.
Дядька снова начал думать, снова начал ощущать окружающий мир. Вот, значит, какова жизнь, думал он, то пустота, то ощущения, да еще в любой момент может возникнуть эта дикая боль, если сделаешь что-то не так.
Маленькая, низкая, быстрая луна плыла в фиолетовом небе над головой. Дядька не знал, отчего это пришло ему в голову, но подумал, что луна движется слишком торопливо. И это показалось ему неправильным. И еще он подумал, что небо должно быть голубым, а не фиолетовым.
К тому же Дядьке было холодно, и он хотел, чтобы стало теплее. Вечный холод казался столь же неправильным, как торопливая луна и фиолетовое небо.
В это время командир дивизии Дядьки говорил с командиром полка Дядьки, затем командир полка Дядьки говорил с командиром батальона Дядьки, командир батальона Дядьки — с командиром роты Дядьки, командир роты Дядьки — с командиром взвода Дядьки, командир взвода Дядьки — с командиром отделения Дядьки, которого звали сержант Брэкман.
Брэкман подошел к Дядьке и приказал подойти строевым шагом к человеку у столба и душить его до тех пор, пока он не испустит дух.
И Дядька подчинился, ведь это был прямой приказ.
Он направился к человеку у столба. Он маршировал под сухой жестяной бой барабана, проникший в его голову через антенну.
Подойдя к столбу, Дядька мгновение колебался, потому что рыжеволосый парень выглядел донельзя жалким и несчастным. Но тут же голову Дядьки пронзила предупреждающая боль, как первая трель вгрызающейся в зуб бормашины. Дядька взял рыжеволосого за горло, и боль тут же исчезла. Но он пока не сжимал руки, потому что парень силился что-то ему сказать. Дядька недоумевал, почему парень молчит, но потом догадался, что это антенна приказывает ему молчать, как и всем остальным.
Но вот рыжеволосый титаническим усилием переборол волю антенны и, корчась от боли, заговорил.
— Дядька… Дядька… Дядька… — бормотал он, извиваясь в судорогах. — Голубой камень, Дядька… Двенадцатый барак… письмо…
Предупреждающая боль опять засверлила у Дядьки в голове.
И он, исполняя свой долг, принялся душить рыжеволосого парня и душил до тех пор, пока лицо приговоренного не почернело и язык не вывалился наружу.
Дядька отступил на шаг, стал смирно, повернулся кругом и промаршировал на свое место под грохот барабанной дроби:
Сержант Брэкман кивнул Дядьке и выразительно подмигнул.
И вновь десять тысяч солдат вытянулись по стойке «смирно».
Ужаснее всего было то, что мертвец у столба, гремя цепями, тоже силился стать смирно. Но это ему не удавалось, не потому, что он был плохим солдатом, а потому, что он скончался.
