— Попробуй вспомнить, — сказал Боуэз, — ты только что говорил. — Он наморщил лоб и сощурился, будто стараясь помочь Дядьке вспомнить. — Мне действительно очень интересно, — мягко, как ребенку, сказал он, — чтo человек помнит после лечебницы. Поднатужься, дружище, вспомни все, что можешь.
Боуэз любил Дядьку — он явно давал это понять.
У Дядьки возникло мрачное ощущение, что они с Боуэзом — единственные настоящие люди в этом каменном бараке, а остальные — роботы со стеклянными глазами, к тому же не очень хорошо сделанные. Даже сержант Брэкман походил на облеченного ответственностью командира не больше, чем мешок мокрых перьев.
— Ну постарайся, Дядька, старина, — вкрадчиво уговаривал Боуэз. — Дружище, ты только вспомни, что можешь.
Прежде чем Дядька успел что-либо припомнить, боль, которая побудила его стать палачом, снова впилась в голову. Но в отличие от того случая приступ не прекращался. А Боуэз с безучастным видом наблюдал, как Дядька уронил винтовку, схватился за голову, завертелся, дико закричал и потерял сознание.
Когда Дядька очнулся на полу барака, друг и напарник Боуэз прикладывал к его вискам смоченное холодной водой полотенце.
Вокруг толпились солдаты. Их лица не выражали ни удивления, ни сострадания. Они, видимо, полагали, что Дядька совершил какую-то глупость и, стало быть, получил по заслугам. Возможно, он допустил грубое нарушение, например стоял так, что силуэт его вырисовывался на фоне неба, или пытался чистить заряженное оружие, или подцепил венерическую болезнь и скрыл это, или отказался выполнить команду, или спал во время побудки, или стоял на посту в нетрезвом виде, или прятал книгу, а то и ручную гранату в своем солдатском сундучке, или же спросил, кто создал эту армию а зачем…
Казалось, только Боуэз был огорчен тем, что произошло с Дядькой.
— Это я во всем виноват, Дядька, — сказал он.
— Что он натворил, Боуэз? — подойдя, осведомился сержант Брэкман.
— Я хотел немного пошутить, сержант, — честно признался Боуэз. — Попросил, чтобы он порылся в своем прошлом. Мне в голову не пришло, что он попытается это сделать.
— Мог бы придумать что-нибудь поумнее, чем издеваться над человеком, который только выписался из лечебницы, — резко сказал Брэкман.
— О, я знаю, знаю, — ответил Боуэз голосом, полным раскаяния. — Дружище, — обратился он к Дядьке. — И черт меня дернул!
— Дядька, — сказал Брэкман, — разве тебя в лечебнице не предупреждали насчет воспоминаний?
Дядька неопределенно покачал головой:
— Не помню. Мне там много чего говорили.
— Последнее дело — вспоминать прошлое, — сказал Брэкман. — Ты потому и угодил в лечебницу, что слишком много вспоминал. — Он широко развел руками, как бы подчеркивая всю серьезность Дядькина проступка, и продолжал: — Ты столько помнил, Дядька, что как солдат не стоил и ломаного гроша.
Дядька приподнялся, приложил руку к груди и почувствовал, что рубашка насквозь вымокла от слез. Надо бы, подумал он, объяснить Брэкману, что он вовсе не пытался вспоминать прошлое, так как инстинктивно понимал, что этого не следует делать, а боль ударила его сама по себе. Но он ничего этого Брэкману не сказал из страха, что боль вернется.
Дядька застонал и смигнул последние слезы. Он больше не станет ничего делать без приказа.
— Что же касается тебя, Боуэз, — сказал Брэкман, — то, почистив с недельку отхожие места, ты отучишься так идиотски подшучивать над людьми, которые только что вышли из лечебницы.
Какое-то смутное чувство подсказало Дядьке, что надо бы последить за этой сценой между Боуэзом и Брэкманом. Он не понимал причины, но это казалось чрезвычайно важным.
— Неделю, сержант? — переспросил Боуэз.
— Да, черт побери! — начал было Брэкман, но вдруг содрогнулся и закрыл глаза. Очевидно, антенна предупредила его, что он делает что-то не так.
— Целую неделю, сержант? — повторил Боуэз.
— Один день, — выдавил Брэкман, явно содрогаясь от боли в голове.
— Когда приступать, сержант? — с ухмылкой спросил Боуэз.
Брэкман замахал руками:
— Ладно, ладно… — Скрывая свое унижение, он опустил голову и стиснул ее руками, чтобы легче перенести муку, если боль вернется. — Чтобы таких идиотских шуток больше не было, черт побери! — сказал он сдавленным голосом, юркнул в свою каморку в конце барака и захлопнул дверь.
Командир роты, капитан Арнольд Берч, нагрянул в барак с проверкой.
