ибо сразил того, кто призван был стать в отношении меня орудием проклятия, и теперь горел желанием лучше разобраться в том, что века преследовало мою семью и превратило мою юность в один долгий кошмарный сон. Набравшись решимости продолжить исследование, я нашарил в кармане огниво и кремень и запалил запасной факел.
Первое, что я увидел, было изуродованное почерневшее тело загадочного незнакомца. Ужасные глаза оказались закрыты. Преодолевая отвращение, я прошел в покои за готической дверью. То, что там оказалось, более всего напоминало лабораторию алхимика. В одном углу высилась груда ярко-желтого металла, искрящегося в свете факела. Вероятно, это было золото, но я не стал тратить время на проверку этого предположения, поскольку был еще не в себе от недавних событий. В дальнем конце покоя оказался выход в одно из ущелий посреди дикого леса. С изумлением я понял, каким образом незнакомец проник в замок, и двинулся обратно. Я не собирался разглядывать останки моего врага, но когда приблизился к телу, мне показалось, что он издал едва слышный стон, словно жизнь в нем еще не совсем потухла. Ошеломленный, я повернулся к обгорелому скорченному телу на полу.
Внезапно эти ужасные глаза, с чернотой более глубокой, чем обгорелые черты лица, раскрылись и уставились на меня с выражением, которое я был не способен истолковать. Потрескавшиеся губы силились произносить какие-то слова, но я их не вполне понял. Когда я различил среди них имя Карла Колдуна, мне затем показалось, что прозвучали слова «годы» и «проклятие», но общий смысл речи уловить не удавалось. При виде недоумения в моих глазах смоляные глаза незнакомца окатили меня такой злобой, что я задрожал, забыв о беспомощном состоянии моего противника.
На последней волне утекающей силы несчастный приподнялся немного на сырых склизких камнях. Я хорошо запомнил, как в предсмертной тоске он вдруг обрел голос и выплеснул на остатках дыхания слова, которые преследуют меня с тех пор днем и ночью.
– Глупец! – выкрикнул он. – Неужели ты не догадался, в чем мой секрет? Безголовый придурок, не способный понять, каким образом проклятие над твоим родом могло исполняться на протяжении шести веков! Разве я не рассказал тебе о великом эликсире вечной жизни? Разве ты не знаешь, что великая задача алхимии оказалась решена? Тогда скажу тебе прямо – это был я! Я! Я! Прожил шестьсот лет, чтобы исполнять свою месть, ибо я – Карл Колдун!
Боги и поэзия
Сумрачным послевоенным апрельским вечером Марсия сидела в одиночестве, погруженная в смутные мысли. Невысказанные желания блуждали в роскошной современной гостиной и устремлялись из дома прочь, на восток, к оливковым рощам далекой Аркадии, которую Марсия до сих пор видела только в мечтах. В задумчивости она выключила верхний свет и расположилась на мягкой тахте под уютной лампочкой, которая заливала журнальный столик приглушенным зеленоватым светом, словно лунное сияние, просачивающееся сквозь листву, оплетающую античные руины.
В простом элегантном черном платье со смелым декольте Марсия выглядела истинной дочерью своей эпохи; но этим вечером девушка ощущала неизмеримую пропасть, отделяющую ее душу от прозаического окружающего мира. Возможно, виною тому была атмосфера чужого дома, в котором она жила, дома, где царил холод, и отношения были натянуты до того, что все вели себя друг с другом как посторонние. А может быть, дело не в доме, а в том, что, перемещаясь в пространстве, ее душа ошиблась временем и местом, и она должна была родиться гораздо позже, или гораздо раньше, или вовсе другой сущностью, не пытающейся сейчас примириться с неприглядной действительностью.
Чтобы рассеять мрачное настроение, затягивающее с каждой минутой все глубже, Марсия стала просматривать лежащий на столике журнал в надежде наткнуться на стихи, которые принесли бы хоть чуточку утешения. Поэзия, как ничто другое, всегда действовала на нее целительно, хотя механизм этого действия был непонятен ей самой. В свете великих стихов безобразие и уродство современности застывали пылью на оконном стекле, сквозь которое видишь прекрасный закат.
Она беспокойно пролистывала страницу за страницей, словно искала воображаемое сокровище, и тут взгляд наткнулся на нечто, мигом прогнавшее тоску. Если бы некий сторонний наблюдатель прочел сейчас мысли Марсии, он сказал бы, что наконец ее мечты осуществились. Всего несколько строчек, написанных верлибром, этим жалким компромиссом между прозой и божественной мелодикой стиха, когда, пытаясь возвыситься над одной, поэт не дотягивается до другой. Но тут звучал живой непринужденный голос поэта, застывшего в экстазе перед обнаженной красотой. В этих лишенных строя стихах пела гармония сфер, возникали из ниоткуда не сдерживаемые рифмой нужные слова – с такой неограниченной свободой стиха Марсия до сей поры не сталкивалась. По мере чтения окружающие предметы растворялись, и вскоре все вокруг превратилось в фантастический морок, в доисторическую синеву усыпанного звездами Млечного пути, куда ступают лишь боги и мечтатели.
