обрел исключительную популярность и принес автору прозвище Монаха Льюиса. Этот молодой автор, получивший образование в Германии и впитавший дозу буйной тевтонской науки, неведомой миссис Радклиф, обратился к ужасному в формах более бурных, чем посмела бы даже помыслить его тихая предшественница, и в итоге произвел на свет шедевр истинного кошмара, к готическому покрою которого прибавлена порция дьявольщины. Повествование рассказывает об испанском монахе по имени Амброзио, превознесшемся в гордыне собственной добродетели и низвергнутом в самую бездну погибели злым духом, явившимся к нему в обличье девицы Матильды; в конечном итоге, ожидая смерти от рук инквизиции, Амброзио ищет спасения, продавая за него душу дьяволу, потому что полагает свою душу и тело безысходно погибшими. После этого наглый и насмешливый бес переносит монаха в уединенное место, рассказывает, что тот напрасно совершил жуткую сделку, ибо прощение и шанс на спасение уже приближались, и завершает свое сардоническое предательство, укоряя Амброзио за противоестественные грехи, после чего сталкивает его тело с обрыва, а душу обрекает на вечную муку. Роман содержит некоторые жуткие подробности, включая произнесение заклинания в подземелье монастырского кладбища, пожар монастыря и конец несчастного аббата. В побочной сюжетной линии, там, где маркиз де Систернас встречается с призраком своей заблудшей прародительницы, Кровоточивой Монахини, присутствует немало мазков колоссальной силы – в первую очередь это явление ожившего трупа к постели маркиза и каббалистический обряд, при совершении которого Вечный Жид помогает ему измерить силы мертвой мучительницы и изгнать ее. Тем не менее «Монах» прискорбно тяжеловесен, если читать его целиком. Роман слишком длинен и расплывчат, существенная доля производимого эффекта теряется за счет легкомыслия, а также неловкой и чрезмерной реакции на правила хорошего тона, которые Льюис первоначально презирал как ханжеские. В пользу автора свидетельствует один весомый факт: к счастью, он никогда не осквернял свои призрачные видения прозаическим объяснением. Льюису удалось сломать радклифианскую традицию и расширить поле готического романа. Он написал не только «Монаха». Драма «Призрачный замок» вышла в свет в 1798-м, a впоследствии он нашел время выпустить сборники баллад «Ужасные повести» (1799), «Удивительные повести» (1801) и целый ряд переводов с немецкого.
Далее готические романы, как английские, так и немецкие, хлынули обильным и посредственным потоком. Большую часть их можно считать просто забавными с точки зрения зрелого вкуса, и знаменитая сатира мисс Остин «Нортенгерское аббатство» послужила заслуженным укором школе, позволившей себе настолько склониться к абсурду. Но готическое течение иссякало, хотя перед окончательным концом этой школы воздвиглась ее последняя и самая крупная фигура в лице Чарлза Роберта Метьюрина (1782–1824), безвестного и эксцентричного ирландского священника. Создав внушительное число разнообразных произведений, среди которых числится неловкое подражание Радклиф под названием «Фатальная месть, или Семейство Монторио» (1807), Метьюрин сумел создать яркий шедевр литературного ужаса, роман «Мельмот-Скиталец» (1820), в котором готическое повествование поднимается на еще неведомые прежде вершины чисто духовного страха.
В «Мельмоте» рассказывается о жившем в семнадцатом веке ирландском джентльмене, получившем от дьявола сверхъестественно долгую жизнь в обмен на собственную душу. Ему оставлена возможность спастись – если только он сумеет уговорить кого-то другого принять на себя сделку и занять его нынешнее положение; однако ему никак не удается склонить к этому разысканных им людей, которых отчаяние довело до безрассудства. Композиция повествования достаточно неуклюжа, о чем свидетельствуют скучные длинноты, отступления от темы, повествования внутри повествований, натужная подгонка и совмещение сюжетных линий; однако в различных местах этой бесконечной воркотни ощущается пульс такой силы, которой нельзя найти ни в одном из предшествующих произведений подобного рода, – ощущается родство с подлинной и истинной человеческой природой, понимание глубочайших источников настоящего космического страха и раскаленная добела симпатия со стороны автора, делающая из книги подлинный документ эстетического самовыражения, а не умозрительное сооружение. Ни один не испытывающий предубеждения читатель не может усомниться в том, что в «Мельмоте» нашел свое воплощение колоссальный шаг в развитии сверхъестественного романа. Страх в нем извлечен из области повседневного и превращен в жуткое облако, висящее над судьбой человечества. Ужасы Метьюрина, созданные человеком, способным повергнуть в страх себя самого, принадлежат к числу убедительных. Миссис Радклиф и Льюис представляли собой отличную мишень для пародиста, однако будет сложно найти фальшивую нотку в лихорадочной интенсивности действия и напряженной атмосфере, созданной этим ирландцем, которому не такие уж сложные эмоции и наследие кельтского мистицизма предоставили превосходнейшие среди известных в то время средств для достижения этой цели. Вне сомнения, Метьюрин относился к числу людей действительно гениальных, и в подобном качестве его ценил Бальзак, ставивший Мельмота наравне с мольеровским Дон-Жуаном, гетевским Фаустом, Манфредом Байрона в ряд высших аллегорических фигур современной европейской литературы и написавший эксцентричный отрывок, называющийся «Мельмот примиренный», в котором Скитальцу удается передать его инфернальную сделку парижскому банкиру-банкроту, пустившему ее далее по рукам долгой цепи жертв, пока наконец с ней на руках не умирает кутила-игрок, на коем проклятие и заканчивается. Среди прочих титанов с неоспоримым восхищением к Метьюрину относились Скотт, Россетти, Теккерей и Бодлер; также заслуживает внимания тот
