Каждый человек, проходя по песку, оставляет свой след. Это такой вполне понятный закон. Пустые люди – легковесны, след их едва заметен, те же, кто имеет значение, имеет и вес – отпечатки их ног глубоки. Они долго еще остаются на пляже жизни, прежде чем их сможет смыть, сгладить в забвении море времени.
Поэтому монах не удивлялся своему беспокойству. По его мнению, оно должно было постепенно ослабнуть, а после и исчезнуть совсем.
Но этого все не случалось. Более того, постепенно у него развилась ужасная бессонница.
Ночь за ночью Листопад маялся с открытыми глазами, проваливаясь перед рассветом на пару часов в болезненное забытье. Надежда со временем почувствовать изменения таяла, и каждое утро в точности повторяло предыдущее.
И, куда бы он ни пошел в деревне, в какой бы ни зашел дом – монах везде чувствовал себя одинаково. Ему было плохо.
Когда истекли все возможные сроки, Листопад скрепя сердце отправился на местное кладбище. Непонимание какого-либо процесса всегда раздражало его. Он искал ответ. И думал, что там, на погосте, непременно найдется разгадка бессмертия этой энергии. Лишающей его сил, сна и нормальной жизни.
Эпицентр тревожащей его силы, по его мнению, должен был находиться на могиле берегини. И либо он там благополучно скончается, потеряв последние капли жизни, либо поймет, что происходит.
Кладбище находилось от деревни больше чем в часе ходьбы. Монах шел по обочине пыльной дороги, размышляя о происходящих с ним странностях. Он прошел почти половину пути, как вдруг неожиданная догадка заставила его остановиться.
С каждым шагом кладбище приближалось, и его внутреннее напряжение должно было возрастать. Ведь он приближался к эпицентру! Вместо этого происходило обратное.
«Какой же я идиот! Зациклился на исчезающих постепенно следах смерти! Как слепой, бился лбом об стену, в полуметре от открытой двери! – Листопад с досады топнул ногой. – Э нет, подождите-ка… Это вовсе не моя промашка. Откуда мне знать, что живой человек способен так разительно и масштабно изменять все вокруг? И тогда что получается? Что берегиня жива? Выходит, что мое оповещение Совету ордена – ложь? Замечательно, Листопад, теперь о тебе точно прослышит весь орден Стирающий Лица! Головокружительная карьера от соглядатая за берегиней в континентальной провинции Вейерсдаля до государственного преступника!»
Монах постоял некоторое время на дороге, не решаясь тронуться ни в одну, ни в другую сторону.
«И что я, интересно, стою здесь? Можно подумать, у меня есть хотя бы один шанс из миллиона сбежать от ордена и затеряться в толпе! Единственный в мире незаметный монах!» – Листопад плюнул в сердцах в пыль себе под ноги и повернул обратно в деревню.
Снова всплыл в памяти образ его первого учителя, и Листопад сокрушенно покачал головой:
«Значит, берегини – это мошенницы, играющие на религиозных чувствах, по иерархии располагающиеся где-то между знахарками и повитухами, да? Так, кажется? – Он сам не заметил, как сделал паузу, перестраивая свои мысли интонационно под Севера. – Обычные люди! Просто
Чем ближе становилась околица, тем сильнее оказывались тени терзающих его тревог. Все помыслы вновь возвращались к берегиням.
«Если она жива, значит, похороны были инсценировкой. Для чего им было это нужно? Дискредитировать меня? Бред. Но, позвольте… – Тут он снова остановился. – А как же вспышка света над деревней? Это инсценировать уж никак не получилось бы! Кем надо быть, чтобы заставить монаха увидеть тень псевдосмерти? Точно не берегиней! А если умерла не она, тогда чью смерть я видел?»
Проходившая мимо него крестьянская семья громко поздоровалась многоголосным приветствием:
– Здоровья вам, монаше Листопад!
На спинах у всех были вязанки с хворостом. У мужчин, которые, воспользовавшись заминкой для передышки, сняли с плеч огромные вязанки с торчащими в разные стороны сучками. У женщин вязанки поменьше, и совсем маленькие, скорее ради забавы собранные, чем ради дров, детские вязаночки. Мужчины все как один поснимали шапки, бабы поклонились в пояс, а ребенку, уставившемуся с открытым ртом прямо под капюшон монаху, отвесили для острастки подзатыльник.
Монах кивнул в ответ, неразборчиво пробормотав приветствие.
Мужчины переглянулись. Потом старший, откашлявшись, все еще комкая в руках шапку, спросил:
– Все ли ладно у вас, монаше? Есть ли нужда в нашей помощи?
Листопад окинул взглядом процессию с хворостом. Подозревать их в хитрых интригах никак не получалось.
«Если бы Ильсе не отошла в мир иной, разве стали бы они у меня искать помощи при болезни? Нет, это же очевидно». – Вслух он произнес, еще раз вежливо склонившись:
– Благодарствую, но боюсь, помощь сию человек мне оказать не в силах.
У говорившего мужчины округлились глаза. Стараясь не подать вида, что испугался, он поклонился и произнес:
– Извиняйте тогда, монаше. Мы только то, что в человеческих силах, можем. Тут уж, если что, всегда поспособствуем.
– До свиданья, монаше Листопад, – снова раздался нестройный хор голосов.
Все поклонились, мужчины надели шапки и с утробным «ххее…» вновь водрузили на себя поклажу.
Листопад слышал еще некоторое время, как они переговариваются между собой.
– Добрая семья, ладная, а лошадью разжиться не можем, и что так у нас? Людей стыдно… были бы на лошади да с подводой – вон, монаха подвезли бы до дому. Уважение выказали бы… – Больше сам с собой, чем с кем-то из родичей рассуждал старший из мужчин. Поклажа гнула его к земле, заставляя вспомнить о немолодом уже возрасте.
