Удрученно наклонялась голова и предательски сползала на глаза шапка, закрывающая дорогу. – А то идем, как голодранцы…
– Не бухти, Виенль Марр, все потихоньку бывает. Вот потихоньку и лошадку прикупим, – отвечал ему брат.
– И то верно, не болтал бы, что зря жалиться-то? Все нормально ведь у нас, окромя лошади. А то идешь, под нос себе талдычишь… Вон задыхаешься уже, а путь еще не осилен, – вторила Виенль Маррова жена. – Гляди, свалишься.
– Так я ж не про то, что плохо нам, трудно. Я про уважение… Уважить надо было монаха-то. Лекарь – это не просто кто-то…
– Так уважили, – откликнулась невестка. – Свыше возможности уважить не получится. Разве что на тебя его посадить и до его дома вскачь гнать! А как еще? Что зря бухтеть-то?
– А он нас тоже уважил, – вдруг встрял в разговор получивший до этого подзатыльник мальчонка. – Он нам тоже поклонился, несмотря на то, что мы супротив него голодранцы.
– Да не голодранцы мы! – От возмущения у старшего из братьев топорщатся усы.
– Ох, руки у меня заняты, а то бы и я тебя сейчас уважила! Да еще как, – одергивает сына мать. – Ты смотри, нашел манеру – во взрослые разговоры влезать.
– А чё влезать-то? Дядька говорит, лошадь надо, вы все тоже говорите, что надо. Это, что ли, разговор взрослый?
– Помолчал бы, – пытается урезонить тетка, а сама испуганно показывает ребенку взглядом на покрасневшего от злости мужа. – Вот бросит дядька вязанку и уши-то тебе пообрывает!
– Не твоего ума дело, – зыркает на племянника из-под шапки возмущенный Виенль Марр и, уже обращаясь к брату, добавляет: – Вот воспитываем их, учим, и что? Вот про то я и говорю – уважения мало! А ты прицепился – лошадь да лошадь…
– А чё сразу не моего ума дело-то? – не отстает мальчик. Он нахохлился, услышанные слова только добавляют ему уверенности в собственной правоте и несправедливости полученного подзатыльника.
– А то, – емко отвечает отец, – Ворк Хаггатс Опуни Наар!
– А почему «воспитываем
Все замолкают и косятся в его сторону. Это Касси Лорканир Виенль Марр, вены на его лбу вздулись от натуги – ему тяжело, но показать свою слабость еще тяжелее. Может, потому он и вмешивается в спор позже.
– Кроме Ворка, все вообще молчали. Кто отличился – Ворк. Как обычно. А кому раздача – тоже, как обычно –
И поднимается галдеж недовольной родителями молодежи. Каждому есть что сказать.
Всю оставшуюся дорогу до дому Виенль Марр просчитывает, на чем можно сэкономить за зиму, чтобы к пахоте разжиться кобылой. Расчеты получаются плохо. И, уже не обращая никакого внимания на словесную перепалку вокруг, он время от времени вздыхает:
– У-ва-же-ни-я! Разве ж это мало – уважение-то?
Листопад все еще смотрел вслед удаляющимся крестьянам, невольно ловя обрывки произнесенных ими фраз, как вдруг ему в голову пришла совсем уж крамольная мысль:
«А что, если травница все-таки умерла, но они ее на самом деле не похоронили? Держат в каком-нибудь доме непогребенное тело в качестве оберега или еще чего, что селянам в их простоте может показаться вполне разумным? Оттого я и чувствую все это – из-за надругательства над смертью? О… Но тогда, получается, Север все-таки прав и жизнь берегинь – всего лишь естественная дорога к смерти. Ведь кроме смерти ничего и нет, по сути. Она везде. Во всем мире. Всегда. И тогда идиоты-селяне нарушают естественный ход необратимых вещей…»
Листопад свернул с центрального тракта и окунулся в хитросплетение маленьких улочек, разделяющих дворы и огороды. Кое-где низкорослые заборы обрывались обычной межой. То тут, то там нерешительно тявкали, заслышав шаги монаха, из глубины будок собаки. Кошки загодя избегали встречи с ним.
По этой удаленной от центра деревни улице с покосившимися домишками, жители которых любимцами судьбы явно не были, Листопад проходил уже не первый раз. И даже не второй.
И никогда не замечал раньше ничего необычного. Вот и сейчас у него не было никаких предчувствий. Ощущение чужеродного присутствия свалилось на него совершенно неожиданно. Он замер почти в полуобмороке. Как путник, рядом с которым в ясный солнечный день ни с того ни с сего сошла многотонная снежная лавина. И только сердце оставило за собой способность биться как сумасшедшее.
У него закружилась голова, перед глазами заплясали яркие белые пятнышки, а во рту пересохло. Рука в черной перчатке сама схватилась за перекладину забора.
«Это что еще такое?»
Было совершенно тихо, но Листопаду казалось, будто он слышит тонкий нарастающий звон. И в этот момент он мог поклясться, что звон издают те самые видимые им белые пятнышки.
В голове взорвалась единственная здравая мысль, неведомо как пробравшаяся сквозь полную дезориентацию его чувств: «Уходи. Отсюда. Немедленно».
Почему он не сразу обратил внимание на чердак заброшенного дома в глубине заросшего сада, стало ясно несколько дней спустя.
В тот момент он об этом не думал.
В тот момент думать – вообще не было главным в жизни. Самым важным стало желание спасти себя от неведомой опасности. Спасти не во имя какой-то цели. Не ради ордена и познания скоротечности жизни и бесконечности смерти.
