– Да пока все идет хорошо, – заверил я.
– Правда? – спросил он с сомнением. – Ну тогда ладно. Я выделю машину, вас отвезут в отель. Если будут какие-то пожелания, только свистните.
– Пока все в порядке, – повторил я. – Завтра утром увидимся!
– Я позвоню вам в номер, – пообещал он. – Если надумаете малость поразвлечься вечером, могу такую программу задействовать!
Я покачал головой.
– Дуайт, вы же видите, я не развлекун. Как и вы. Нас интересует дело, а в остальное время только короткий отдых для ума и тела. Утром увидимся, продолжим работу с новыми силами.
Он улыбнулся, крепко пожал руку, прощаясь.
Когда я вышел из здания и спускался по ступенькам во двор, отыскивая взглядом выделенную мне машину, издали донесся оклик:
– Доктор Лавроноф!
Возле длинного ряда генеральских машин высится, как баобаб, фигура генерала Барбары Баллантэйн.
Я посмотрел в ее сторону с опаской, не ослышался ли, а она снова окликнула меня и помахала рукой. На всякий случай я оглянулся, надеясь, что не мне. Однако, увы, смотрит прямо на меня, как громадная змея на лягушку.
Я нехотя потащился в ее сторону, прикидывая, что ей надо и как отвертеться и от разговора, и вообще от общения.
На просторе автомобильной парковки она еще громаднее и носорожистее, взглянула в упор, будто ткнула палкой.
Я сказал вежливо:
– Генерал?
– Доктор, – произнесла она так веско и почти с натугой, словно держит в руках, собираясь обрушить на меня, скалу размером с Сингапур, – я глава сенатской комиссии по надзору за действиями наших силовых структур.
Я несколько деревянно поклонился.
– Да, генерал, вы уже упомянули как-то случайно… пять или шесть раз, если не ошибаюсь.
– Приходится, – пояснила она с суровой надменностью. – Вы же русский, вам повторять надо.
– Да, – согласился я, – запрягаем мы долго. Мы мирные люди, но наш минный пояс стоит на запасном пути… Это вы хотели услышать?
Она произнесла с отвращением:
– Дикари. Других вариантов просто не видите. Все же для вас делается!
– Гитлер тоже нес в мир новый порядок, – напомнил я. – Но его как-то не все поняли.
– Это вы о России? – спросила она.
Я кивнул, она искушена в дебатах, спорить с такими бесполезно, да и место неподходящее, потому я сказал совсем мирно:
– Культурные люди умеют выбирать друзей.
– Вы о президенте Сирии Асаде?
– О его соседе, – уточнил я, – о Саудовской Аравии, где вчера прилюдно казнили двух гомосексуалистов, а одного толпа на улице забила насмерть камнями… Лучший друг вашей страны! В смысле, и геи лучшие друзья, и Саудовская Аравия лучший друг, странно да? Но это нам странно, а вот вам как-то не странно, и все понятно, хотя непонятно, как это понятно, но у вас своя логика, верно? И ни одного протеста ни от вашего правительства, ни со стороны ваших геев. Интересно, правда?
Ее глаза сверкнули яростью, но она подавила вспышку гнева и произнесла со сдерживаемой враждебностью:
– Мы люди военные. Если политики делают что-то такое, что мы не понимаем, то разумнее полагать, что это именно мы недопонимаем, чем безосновательно считать их глупцами.
– Разумно, – согласился я. – Однако, как глава сенатской комиссии, вы в большей степени политик, чем военный? Или это вроде женщины-физика?
– А при чем здесь женщина-физик?
– Да так, – пробормотал я. – Почему-то вспомнил морскую свинку. Так чем могу помочь главе сенатской комиссии? Или хотя бы навредить?
Она сказала резко:
– У меня к вам несколько важных вопросов.
– Заседание окончено, – напомнил я. – Правда, завтра с утра продолжим. Если бог даст, как добавляют в вашей пока еще как бы набожной Америке.
– Дела важные нужно решать вне лимита времени, – отрезала она.
– Правда? – спросил я. – А то мне показалось, что я все еще в Штатах…
Она поинтересовалась надменно:
– А при чем здесь моя великая страна, светоч и пример для вашей отсталой?
– А у вас, – ответил я, – по сигналу, что рабочий день окончен, все бросают всё из рук, как слоны из хобота, и бегут к выходу.
Она сказала недобро:
– Много вы знаете про Соединенные Штаты. Но мне нужно…
