Она сурово поджала губы.
– Дуайт рассказал, как вы поступили с беженцами.
– Беженцами? Там были террористы!
Она покачала головой.
– Наши законы так поступать не позволяют.
– Значит, – отрезал я, – надо их менять. Для спасения человечества никакие меры не чрезмерны!.. А как бы поступили ваши?.. Видя, как шестьсот человек, уже зараженных смертельным вирусом, приближаются к берегам Италии?
Она нахмурилась, смолчала, а я не стал дожимать, оба знаем, что штатовские коммандос позволили бы пристать к берегу, там пытались бы как-то сдержать в одном месте эту разбегающуюся толпу в шестьсот человек, не удалось бы, вызвали бы всю местную полицию, что заразилась бы тоже, половина беженцев все равно сумеет вырваться из хилого окружения спецназа из полдюжины человек, а дальше смертоносная чума победно пошла бы косить миллионы людей в Европе…
– Пугает этот ваш новый мир, – сказала она вдруг. – Много полезных новинок… и еще больше смертельно опасных!..
– Барбара, – сказал я, – ты умная женщина, раз такое понимаешь, и, вижу, готова действовать в нужном направлении. Возможно, не будь лесбиянкой, могла бы получить этот высокий пост и без камингаута. Чисто за заслуги.
Она дернулась так, что даже автомобиль чуть вильнул, скривилась и посмотрела на меня с отвращением.
– Это при чем?
Я ответил скромно:
– Но весь мир знает, что в Штатах высокие должности можно получить только будучи геем, лесбияном или зоофилом!.. Желательно еще и дауном.
Она буркнула:
– Мало ли что наши враги говорят. Я, кстати, призналась в лейсбийстве уже на посту председателя сенатской комиссии!
– О-о-о, – сказал я с уважением, – значит, решила выдвигать свою кандидатуру еще и в президенты?.. Или на пост военного министра? Можно я тоже за тебя проголосую?
Она сказала рассерженно:
– Как с русскими наш государственный секретарь разговаривает?
– Ему доплачивают, – предположил я. – Или молоко выдают бесплатно. За вредные условия работы… Нет, ты в самом деле готова поддержать соглашение о сотрудничестве наших силовых ведомств?
Она покосилась в окно, там с ревом сирен и мигалками пронесся целый караван полицейских машин, преследуя очередного борца за права афроамерианского населения, который всего лишь расстрелял нескольких отвратительно белых, недостаточно быстро и почтительно уступивших ему дорогу.
– Верно, – ответила она с заметной неохотой.
– Но… почему? – спросил я. – Тебя характеризовали, уж прости, как самого непримиримого противника такого соглашения! Достаточно тупого и не принимающего новых реалий. Неужели мои доводы обладают настолько убийственной силой?
Она покачала головой.
– Честно говоря, я в твоей тарабарщине быстро потеряла нить… и дальше не слушала.
– Ох, – сказал я, – так я зря старался?
– Но ты же убедил генералов, – обронила она. – Или почти убедил. Я видела по их лицам.
Я покачал головой.
– Насколько я уже наслышан, их мнение ничего не значит без одобрения вашего сенатского комитета. У вас же эта, как вы ее называете, ага, демократия…
Она ответила спокойно:
– Она самая. И в ней каждый человек на своем месте. Да, это демократия, когда каждый человек на том месте, где может проявить себя наилучшим образом.
– И все-таки, – сказал я чистосердечно, – я не врубился. Почему такая перемена? Мне казалось, ты относилась очень враждебно…
– Скорее настороженно, – уточнила она, подумала и добавила: – Нет, ты прав, даже с враждебностью. Женщины осторожнее мужчин, мы вот так с головой не бросаемся в авантюры.
– И что заставило… прости, побудило переменить взгляды?
Она покачала головой.
– Не взгляды. Они у меня все те же. Но решение…
– Да-да, слушаю.
Мне показалось, что в глазах ее блеснули рубиновые лазеры.
– Решение изменила. Что переубедило?.. Ты и переубедил. Нет, не твоя горячая речь, нить которой, как уже упомянула, я потеряла достаточно быстро. Но ты сам…
Я проговорил с неловкостью:
– Видимо, моя убежденность…
