Я вскинул обе руки.
– Пойду одеваться.
Глава 9
– Сиди, – велела она. – Я еще не настолько зла, чтобы предпочесть видеть на тебе штаны. Ты должен уметь формулировать мысль иначе.
– Как? – спросил я опасливо.
– Большая часть женщин, – сказала она наставительно, – и значительная часть мужчин предпочитают кухни, но большая часть мужчин и значительная часть женщин предпочитает науку!
– Занудно, – определил я.
– Но зато правильно.
Я вздохнул с облегчением и виноватостью:
– Прости, все верно. Но я не настолько зануден. В разговоре на кухне обычно все упрощаем и обобщаем.
Не слушая, она откинула дверцу духовки, пахнуло мощным ароматом запеченной птицы.
– Натуральная, – сказала она, не поворачиваясь, – не геномодифицированная.
– Ничего, – успокоил я, – и до вас цивилизация доберется. Со временем.
Она вздохнула.
– Понятно, ты из тех, кто предпочитает геноизмененное. Но нетронутое стоит дороже.
– У нас деревянные ложки тоже дороже металлических, – сообщил я. – Хотя есть ими неудобно. А самовары так вообще в цене!.. Сколько еще на свете… нормальных и правильных, просто ужас…
Она вытащила из духовки пышущую жаром индейку, национальное блюдо, хоть и уступает нашему гусю по всем показателям, но американцы обязаны есть именно ее, так как, когда первые колонисты с Мэйфлауэра, измученные и едва живые от голода сошли на берег, увидели огромные стада диких индеек, что паслись там же у самой воды.
Любой народ нуждается в каких-то символах. Евреи в память о том, что сорок лет скитались по пустыне в поисках места, где нет нефти, и потому питались отвратительной манной небесной, чтобы не умереть с голоду, в память о том героическом времени, пекут пресные и почти несъедобные лепешки, китайцы в память о победе при Янцзы полторы тысячи лет назад носят по улицам огромного дракона, а нынешние американцы обязательно пекут индейку, а кто этого не делает, тот предатель и пособник кровавой диктатуры Москвы.
Я потянул носом, запах проник до самых пяток, заставил подпрыгнуть в радостном ожидании желудок. Когда-то заменю на аккумулятор, там будут другие радости и преимущества, но пока он, не видя конкуренции, наглеет и выставляет свои требования как самые правильные и законные.
– Да режь скорее, – взмолился я. – Или дай нож, я сам!
– Возьми, – ответила она и протянула огромный десантный нож ручкой вперед. – Поупражняйся в убийстве, теоретик!
– Какое же это убийство? – возразил я.
– Сперва жареную птицу, – сказала она, – потом живую… а затем и человека.
Я передернул плечами.
– Ну что ты!.. Человека хоть и хочется, но нельзя, даже если хочется очень уж очень. Пусть даже приятно, если все-таки зарежешь. Но почему-то нельзя, а я законопослушный. Нельзя так нельзя.
Она подставила свою тарелку, я переложил ей самый сочный ломоть, это область задницы, у птиц это тоже самое лакомое, себе традиционно мясистую ногу, так как мужчины должны крепко держаться в седле, такова жизнь, молодым девушкам кладут крылышки, ей же вылетать замуж, так что все путем, я распределил правильно, а по ее лицу вижу, что да, у них примерно тот же принцип. Американцы тоже произошли от той же обезьяны, как и мы, хотя и утверждают, что их сотворил сам Бог.
– Нельзя так нельзя, – повторила она, – но ты из тех, кто устанавливает новые правила?
– Прогресс устанавливает, – ответил я дипломатично.
– А ты из таких?
– Мы только формулируем.
Она нахмурилась, ела молча, потом все же поинтересовалась:
– А по каким… критериям?
– Критериям выживаемости человечества, – ответил я кротко. – Технический и вообще научный прогресс застал нас малость неподготовленными.
– Это малость?
– Даже не малость, – согласился я, – а даже очень сильно неподготовленными. В Штатах до сих пор видят угрозу со стороны террористов, что взрывают бомбы в ваших городах…
– Все более мощные, – напомнила она.
– Но это просто смешно…
Она чуть не подавилась куском мяса.
