Гурьбой потянулись остальные.
Шрам на щеке главного жреца дергался, как за нитку привязанный. Щеки Болота были бледны. Тайный ужас рдел на лице Тимира. Кузнецы, сокрушенно вздыхая, рассматривали полукопье голубоватого железа с черненым рисунком и насечками.
– Наш батас, – молвил молотобоец Бытык и стрельнул в хозяина ошалелыми глазами.
– Э-э-э, кто мог содеять, такое, а-а? – сконфуженно выдавил старый Балтысыт. – Чья лютая рука, э-э-э, поднялась?
– Не пытай, – отрубил Хорсун. Неохотно добавил: – Малым сходом выясним, тогда и объявим, кто этот человек. Может, вовсе не та, что призналась.
Вспомнил, как Илинэ когда-то пыталась взять на себя столь же страшную вину после драки мальчишек. Подумал с дрогнувшим сердцем: «Клещами вытягивай – правды не добьешься».
Сандал раскрыл рот, собираясь что-то сказать, но лишь трудно икнул, будто некая сила стиснула горло. Сквозь взвихренный ветер времени перед глазами мелькнула Скала Удаганки, и бело-золотой огонь полыхнул за валуном… Новорожденная девочка засучила ножками на заячьем одеяльце… На левой стене пещеры ярко и живо сверкнул глаз крылатой Иллэ…
Изображать имеющих души осмеливался лишь один человек в Элен. Дитя, которое явилось в год Осени Бури, в пору шевеления звезд и начала бедствий. Девочка, непростая нравом, с большим джогуром. Тезка Большой Реки…
– Илинэ, – прохрипел взмокший Сандал и трясущейся рукой рванул на шее шарф из хвостов белого песца.
– Илинэ… Илинэ? Илинэ?! – прошелестело в толпе. Словно отголосок подзабытой бури колыхнул Великий лес, на все лады перебирая изреченное имя в верхах встревоженных крон.
– Не она! – разомкнув сжатые губы, закричал Болот, хотя виски его начали гулко выстукивать дорогое имя с первого взгляда на глиняного истукана.
– Она! – взвизгнула Олджуна не своим голосом. Вырвалась из чьих-то рук, странно перебирая ногами, и гортанно пропела: – Илинэ, Илинэ-э!
– Олджуна, опомнись! – послышался слабый вскрик Ураны. – Что творишь, на кого наговариваешь!
В очумелой башке Тимира как под боем загорячел железный штырь далекого воспоминания, заставив охнуть: даром ли Олджуна сестра девчонке Илинэ! Вот оно и вызрело, ядовитыми сорняками взросло гнилое сытыганское семя проклятого рода душегубов- предателей… Морозным осколком нового ужаса оцарапало грудь изнутри: а сын-то, сын! Невинный мальчик льнет к ушлой девке, поди, давно порченой, норовит повторить страшную ошибку отца!
Рубанув воздух ребром ладони, кузнец свирепым рыком перекрыл взволнованный гомон:
– Замолчите!
Тщетно – шум, напротив, точно кувалдой с крепей сорвало. Люди еще громче завопили, заахали. Обнаружилось, что толпа умножилась едва ли не втрое.
– Злые духи подкинули Илинэ в Год Бури!
– Колдунья черная!
– Это она кровь у скота сосет! – заверещала баба, о коей говаривали, будто длинным языком может в присест собрать ведро разлитой воды.
– Пожирательница коров!
– Ой, я, кажется, видела, как она выходила из чужого коровника, утирая лицо рукавом…
– В разгар лета пропадет молоко у наших кормилиц!
Подстегнутые злобной волной, подхватили поношения те уже, кто еще днем ничего подобного и отдаленно не предполагал:
– На погибель долине явилась, бесовка!
– Надо проткнуть молочную посуду Лахсы – если закапает черное молоко, значит, тоже ведьма!
Глаза багалыка выхватывали издырявленные криком лица смутчиков и «очевидцев». Впору было взреветь во всю мощь и реветь так, без остановки, лесным шатуном, покуда не настанет желанная тишина. Не было рядом Силиса, который бы ровным голосом положил конец чреватому лихом взрыву. А люди продолжали вопить…
– Демоница!
– Старейшину убила!
– Пусть и ей в глотку набьется земля!!!
Проваландался Хорсун с лихорадочными мыслями, не поймал неистового мига. Бурливый вал покатил к коровнику, начисто подминая сугробы. Люди не слышали ни запоздалого рева багалыка, ни своих воинственных криков, слитых в один
