слизь оказалась столь невероятно жгучей, что из глаз выбило слезы, а гортань ободрало при первом же глотке. Стенки горла, не привычные к подобной пище, судорожно сократились, выталкивая желчную жидкость обратно, однако пузырь в животе радостно заурчал и заквохтал. Олджуна зажмурилась и проглотила содержимое туеса в мгновение ока. Наконец-то насытилось, ублажилось ее раздвоенное нутро.
Густо рыгнув, она подумала: «Кто бы ты ни был, я тебя накормила» – и выкинула на улицу так и не развернутые шкуры. Облизывая липкие пальцы, заметила, что язык обо что-то колется. Поднесла руки к свету: в середках ладоней и на подушечках пальцев, словно щетинка весенней травы, пробивались короткие, жесткие волоски. Женщина ожесточенно расчесала ногтями свербящие ладони. Лоб вспотел от усердия, но с лица сползла видимость каких бы то ни было чувств. Вместо лица проявился пустой овальный пузырь. Раздражение от несносного зуда отражалось на нем лишь мелкой студенистой дрожью.
Схватив кривой нож для снятия мездры, существо летучими движениями выправило лезвие на оттянутом поясном ремне. Проверило острие, проведя им по скрученному в трубочку языку, и слизнуло брызнувшую на подбородок кровь.
Когда Олджуна брила волосы на ладонях, ее лицо вернулось. На нем сияла хитрая лисья улыбка.
Прошло две двадцатки дней после смерти Эдэринки. На поминках изнемогшая в плаче Айана уснула на плече подружки только под утро. Илинэ просили остаться, но, отговорившись неотложными делами, девушка побрела домой.
Все эти дни были полны бесконечных угрызений. «Жизнь моя началась с гибели, – думала она печально. – Вначале, рожая меня, умерла родная матушка, ни имени, ни даже племени-рода которой не знаю. Нынче духи подали знак, а я не вняла предостережению, смолчала. Будто сама Ёлю старейшины нашептала мне: «Он будет убит, а ты никому не говори!» Потом пожелала уйти за мужем тетушка Эдэринка…»
Чужая смерть давила, пригибала Илинэ к земле. Почти уже до дома дошла, как вдруг из кустов на холме на тропу перед нею выпрыгнул Атын. Он наступал, большой, сильный, и темные глаза под насупленными бровями не сулили ничего доброго. Поймав Илинэ за руку, больно сжал ладонь. Не в силах заговорить, она в изумлении и ужасе смотрела в его лицо. Оно было злобным и почему-то грязным, будто давно не мылся.
Стояли молча, сверля друг друга глазами. Илинэ чувствовала: брат хочет сказать что-то важное, ищет слова, пробует их на языке и отвергает.
– Отдай Сата, – хриплым голосом велел, наконец, Атын, отпустил ладонь и вытер нос рукавом драной дохи.
– Но ты же сам…
Он перебил, не дослушав:
– Верни то, что принадлежит мне, и я оставлю тебя в покое.
– Не могу.
– Ах, не можешь! – воскликнул он, оскаливаясь. – Тогда я заберу камень силой, – и протянул к ее груди отвратительно грязную руку.
Девушка отскочила, испуганно оглянулась вокруг и вскрикнула.
– Никого здесь нет, – хмыкнул Атын, – никто не придет, ори сколько влезет, – но руку все же убрал.
«Это не мой брат, – подумала Илинэ в панике. – Должно быть, в него вселился Йор!»
– Кто ты?
– Я? – его чумазое лицо не очень умело выразило удивление. – Я – Атын, как видишь.
– Ты на него не похож. Атын не ходит грязным.
Смутившись, он потер лицо рукавом и стал почти прежним:
– Испачкался, когда коровник чистил.
Она снова глянула пристально:
– Кто же ты все-таки?
– Я – Атын! – крикнул он со странным тоскливым надрывом. – Разве я не такой же, как он?
– Такой же, – кивнула головой Илинэ. К ней возвращалось самообладание. – А ведешь себя совсем не как мой брат.
– Я никогда и не был твоим братом, – угрюмо засопел он. – Не был сыном Лахсы. Я – сын Ураны.
– Это чужие слова, – с нажимом сказала Илинэ. – Атын любит Лахсу и по-прежнему считает ее своей матушкой.
– Но ведь родила его… нас… меня Урана, – возразил он путано.
– Никто не отрицает, – согласилась Илинэ. – Тебя родила Урана. Но выкормила и воспитала Лахса. Ты… то есть мой брат, любит ее не меньше.
– Да, конечно, – забубнил он, опуская глаза. – Да, я обязан Лахсе и Манихаю. Я привязан к ним по-своему. А также к Дьоллоху…
