– Ничего не вышло у твоего долгогривого Нивани. Вчера пытался пожирателя поймать. Рассчитал хитро, куда тот нынче явится, и впрямь едва не словил, но вывернулся кровопийца из рук. Стражей у дверей не поставили, вот и упустили. Долго ли проныре, умеючи, спрятаться ночью. Шаман будто бы сказал, что не дух это вовсе, а оборотень или просто безумный человек. И что странно: побывал во всех аймаках Элен, кроме нашего…
Тимир бросил на баджу взор, полный неизъяснимой гадливости.
«Подозревает в порче меня, – похолодела Олджуна, слепо возя ложкой в мисе с наваристым супом. – Крепкий допрос, поди, учинит, а потом вовсе убьет. Надумал избавиться от ненавистной!.. Потому и парня решил далече спровадить, чтобы возможного очевидца удалить. Скажет потом, что непутевая баджа сама померла, внезапно покончив с собою, и все поверят. А Урана, даже если будет знать о чем-то, смолчит. Себе на уме, скрытница…»
Олджуна опустила глаза, чтобы муж не узрел ее панических мыслей. Давеча он поймал баджу за тем, что она, спрятавшись за камельком, торопливо и жадно высасывала кровь из кусков сырого кобыльего мяса. Схватил за руку, вывернул вверх, и по запрокинутому лицу Олджуны потек изо рта красный кровяной сок. Только увидев изумленные глаза Тимира, его взлетевшие на лоб брови, она почувствовала: пальцы ее в крови и ворот платья влажен. Мясо упало на пол… Как же было объяснить, что не она его хотела, а пузырь, обитающий в ней! Это он давно уже орал и визжал от голода в гулком пространстве ее головы и заставил-таки подчиниться.
Холодная вода из ковша хлестнула в лицо.
– Утрись, – прошипел жестокий муж. Подобрал мясо с полу, выбросил псу Мойтуруку.
Обеспокоенный пузырь зашевелился. Вздутое живой злобой существо властно захватывало плоть Олджуны и понемногу становилось ею. Она не помнила, как оно завелось в ней. Помнила лишь ворону, вспорхнувшую из-под ног, когда однажды вышла во двор. Это была та самая вещунья, что залетала в дом. Птица едва не выклевала глаза и сильно поцарапала лицо. Олджуна оступилась и повредила лодыжку… С тех пор словно колючий снежок, невзначай залетев в душу, покатился снежным комом, наворачивая на себя дурноту, страх и волны беспамятства. Возникла блажь подолгу вдыхать острые, мерзкие запахи, с наслаждением нюхать пальцы, нарочно запачканные чем-нибудь гадким… и противоречиво приятным. Олджуне полюбилось жалобным детским голоском напевать песенку, всегда одну и ту же, о чьем-то сердечке. Забываясь в мучительной ночной дреме, женщина просыпалась из-за лютого скрежета собственных зубов. Днем чудилось, что кости черепа в висках заходят друг за друга. От невыносимой боли она глухо мычала в подушку.
Странные желания закрадывались, как воздух. Истощавшее за месяц тело почти сравнялось худобой с телом Ураны. Старшая жена кузнеца в последнее время, напротив, окрепла. Все чаще начала вставать и принималась за мелкую посильную работу. В доме стал слышаться ее смех… Однако злобные силы, видно, не сполна добрали страданий с семьи.
Этим утром, зайдя за коровник по малой нужде, Олджуна заметила, что моча ее стала черной и вязкой, точно топленая смола. Стыдясь, притоптала снегом темную, липкую лунку, а в утробе уже все стонало и переворачивалось от нестерпимой жажды, утолить которую не могли ни вода, ни молоко. Женщину точили сомнения: не она ли, взаправду, пьет кровь у коров по ночам? Ведь стоило прилечь, как цепенеющее сознание будто проваливалось куда-то, и Олджуна не помнила после, где блуждали ее несчастные души.
– Сынок, потеплее оденься, – сказала Урана снаряженному Атыну. – Еду тебе сейчас приготовлю.
– Дай я соберу, – метнулась Олджуна и с грохотом опрокинула лавку. Сжалась в грянувшей следом тишине, стрельнула в мужа испуганными глазами. Он глянул на баджу пристально и чудно? – не с обычным гневом, а словно бы изучающе.
Голова женщины загудела, как жарко натопленный очаг. Пузырь тотчас заворочался внутри, глаза заслезились, и переносица вспучилась. Олджуна высморкалась на пол.
– Что-то ты неряшлива стала, – процедил Тимир, брезгливо отодвигаясь. – Да, вот что, разберись-ка со звериными шкурами. Ты вроде хотела смазать мездру рыбьими кишками? Который день тухнут. Не мешкай, а то в доме смердит.
Атын сдержанно попрощался. За ним вышел и Тимир. Урана, вздыхая, перемыла посуду и поставила ее кверху донцами. Когда старшая легла, Олджуна тихонько перевернула горшки и мисы – опрокинутая посуда почему-то внушала ей страх. Подошла к углу, где лежали скатанные рулонами оленьи шкуры. Сыроватый душок сохнущей кожи, против обыкновения, показался привлекательным. Еще заманчивее несло из неплотно затворенного туеса с рыбьими потрохами.
Открыв крышку, женщина замерла. Перебродившая смесь всплыла шипучей шапкой, пузырилась и обдавала лицо жуткой вонью. Олджуна отлично сознавала, что прокисшие отходы не могут пахнуть хорошо и тем более вкусно. Но это было именно так. Ноздри раздулись, рот наполнился слюной. Сил не доставало сопротивляться неудержимой прихоти испробовать потроха на вкус, убедиться, впрямь ли они столь смачны и лакомы, какими мнятся. Присев спиной к юрте, Олджуна поспешно набрала полную пригоршню. Едкая
