я уже знала: объявит праздник в начале месяца.
– Не Атсур выбирает пути кочевьям, и не мы, но один Бело-Синий, – сказал он. – Не будем же звать войну страхом. Станем жить простой жизнью, не запирая молодых коней в тесные стойла.
И все стали готовиться к празднику.
Земля уже освободилась от снега, прогревалась, уже первой сверкающей зеленью одевались деревья, и пригорки выпустили травы. В нижних станах и теплых долинах принялись сеять хлеб. Дети впервые пошли в горы без взрослых – алчные духи скрылись, бояться больше было не надо. Дети собирали бурые тряпочки бадана. Пережившие зиму под снегом листья варят, и вся память минувшего лета, все жаркие его, душные вечера в прогретых каменистых распадках, крики закатных птиц, вздохи маралух на склоне с разнотравьем, звонкий вкус хрусткого ревеня с заповедного кряжа, – все в том первом весеннем настое. Особенно хорош он в голодные дни голой весны. Аж голова кружится, когда пьешь этот терпкий, цвета густой крови отвар. Я всегда любила его, но в ту весну особенно запомнился мне этот вкус – чуяла, что сокрытое в листьях лето станет для меня последним летом спокойной жизни.
Духи показали место для праздника в трех днях пути от царского стана. Род, на чьей земле оказалось место, обещал все приготовить сам, и наша семья – я, отец, братья с детьми и женами, а также другие люди, – все потянулись в долину к самому празднику – в безлунные ночи, хотя обычно не начинают дороги в это время, но праздник – особое дело.
О войне мы не забывали. Во всех станах отец повелел остаться линии воинов, вождю их и гонцу с тремя сменными лошадьми. В дальних станах, что ближе других к степи были, воинов оставили вдвое больше.
Но ехали мы в праздничных думах, как и обычно, как и каждый год. Мысли мои текли тихо и были о хлопотах, все ли успели, сделали, приготовили и взяли. Еще думала я, как же будут танцевать нынче девы, сколь неистов должен быть их танец и сколь сильная жертва, чтобы пробудить в людях боевой дух под тенью близкой войны.
Но мне не суждено было это увидеть. В ночь перед последним переходом отец услышал голос предчувствия и позвал нас с Санталаем. Весь день он был задумчив, не поднимая глаз от гривы коня. Смутная тревога заволокла его сердце. Но когда остановились на ночлег, тревога вдруг стала знанием.
– Смятение, дети, слышу я в дальних станах, – сказал он нам. – Атсур помнит наши обычаи, он понял, когда мы соберемся на праздник. Хочет застать врасплох. В темную ночь появятся его люди на восточных границах, в тайге.
– Но ведь воины и правда ушли в праздничный лог! – сказал Санталай. – Как же не услышал ты этого раньше, отец! Не снимали бы мы людей.
– То, что духи открыли, еще не свершилось.
– Надо развернуть воинов, – сказала я.
– Ты права, дочь, но год начать праздником тоже надо. Сейчас едет малая толика войск Атсура. Вижу я, не удалось ему собрать Степь, обещал он богатую наживу и золото по берегам рек, но послушалась его одна голытьба. Иначе был бы он всей силой здесь. Ему нужны первые удачные набеги, чтобы пошли за ним. А нашим людям надо дать надежду. Праздник должен пройти спокойно.
И мы решили не омрачать праздника. Санталай, как наследник, остался с отцом начинать новый год, а я, старший брат Астарай, вождь линии воинов, могучий и молчаливый, и двадцать его человек вновь оседлали расседланных к ночи коней и с факелами пустились в обратный путь.
И как выстроились мы боевым порядком, по паре, держа трескучие факелы, как пустились размашисто в холодную весеннюю, водой и потаенными соками пахнущую ночь, – так сердце мое запело. Вот оно, близко уже, грядет неведомое и неотвратимое, пугающее и притягательное. Все мышцы у меня и у моей Учкту подтянулись, усталость и сон как рукой сняло. Лошадь уловила ритм общего шага и летела легко, держась в плечо с соседним конем. Единым сильным и радостным зверем ощущала я нашу линию.
Так проскакали мы до света. Когда солнце пошло на полдень, остановились дать отдых коням. Развели огонь, стали варить пищу. Солнце пригревало, и многие кинули войлок с коней и растянулись, уснули. Я сделала то же, легла, и тело мое задрожало, сладко расслабляясь в нежном тепле весны.
Только вдруг с покатого склона, у подножия которого мы остановились, послышались шаги и посыпались комья земли. Воины повскакали на ноги, я приподнялась на локте, щурясь на солнце, и стала всматриваться.
С холма спускался всадник с одной порожней лошадью. Он приблизился, а я все щурилась от яркого света и не сразу узнала: то был Талай, словно солнечный воин, спускался он с горы, усталый и бледный от долгой езды, на взмыленном, шумно дышащем коне.
Я вскочила. К Талаю уже бежали, а он тяжело спустился с седла, сел у огня, вытягивая ноги. Люди спрашивали, но он не мог отвечать сразу.
