на костер.
По сухим веткам пламя побежало быстро, затрещало лапами смолистого кедрача, и скоро тел уже не стало видно: улетали в вышнее мои братья и духом, и телом – с дымом, с пеплом.
– Санталай!
– Бортай!
– Стибор!
– Истай!
– Астарай!
Я закрыла глаза и молча глотала слезы.
В тот же день я нашла Ак-Дирьи.
Стан еще был полон людьми, но все больше обозов тянулись к домам. Отец занялся дележом добытого. Мы с Очи взялись объехать стоянки и созвать воинов и вождей линий. Мы уже возвращались, как вдруг Очи присвистнула:
– Смотри-ка!
Я обернулась и увидела Ак-Дирьи в женской одежде, в огромной юбке, она выходила из шатра. Увидела нас и вдруг вприпрыжку, подхватив юбку, кинулась наутек. Мы хлестнули коней и вмиг догнали ее.
– Куда ты бежишь, сестричка! – засмеялась Очи недобрым смехом. – Те, смотри-ка, какое брюхо! А где же твой муж? Оставалась бы в стане, матушка, зачем ты нужна здесь добрым воинам? Даже за ляжку не пощипать!
Она хохотала и издевалась грязно, гарцуя вокруг сраженной страхом Ак-Дирьи. Мне же было не до шуток. Я видела труса перед собой, труса из дев Луноликой, и мне хотелось плюнуть ей в лицо, растоптать конем. Я достала нож и полоснула по ее круглому животу – из подложенной под юбку подушки вывернулась сухая трава. Ак-Дирьи завизжала истошно, будто ее и вправду зарезали.
– Вырядилась беременной! Тварь! Мерзавка! Блевотина! Вместо твоей жирной спины стрела нашла честного воина. Зачем ты осталась жива?! Зачем не легла сама на свой меч?
Она завыла по-песьи и повалилась наземь, стала орать и кататься. Наши кони шарахались и не желали стоять рядом с ней.
Я хотела убить ее тут же, но Очи остановила.
– Пусть Камка судит.
Мы подняли ее с земли и плетками заставили идти.
Нам не пришлось ничего объяснять Камке. Ак-Дирьи застыла под ее взглядом, вся жизнь, казалось, оборвалась в ней. А та закинула голову и стала спрашивать духов, после чего произнесла одно только слово, направив его как удар в грудь предательницы. Это было ее тайное имя, и, услышав его, она завизжала, закричала, упала на землю, стала кататься в пыли, выть и царапать себе лицо ногтями – духи принялись пожирать ее, лишенную имени.
Орущую безумную девицу отвели за стан и разорвали конями. Ее останки не предали огню, не проводили в Бело-Синее.
Еще несколько дней мы жили у Зубцовых гор, завершая все, расставляя дозорные стойбища по границе со Степью, деля добро между людьми, одаряя героев, занимаясь ранеными. Все это время шатер Камки стоял рядом с нашим, и часто они беседовали с глазу на глаз: царь, вождь люда, и Кам, вождь духа. Когда же все было завершено, так же вместе двинулись мы в стан, и в нашем доме не я, а Камка зажгла очаг от походной чаши-Табити.
Наутро отец отправил вестников за главами родов, чтобы собрать их для совета, а после отпустил всех служанок, кроме мамушки, велел не пускать просителей, которых много съехалось в стан, ожидая отца, подозвал меня, и Очи, и Камку, и стал говорить так:
– Мое время подошло, и время тех, кого мой отец привел в эти горы, кончается тоже. После этой войны люд не останется прежним. Много лет назад нам сказали об этом духи, и вот это сбылось. Из всех моих детей Бело-Синий оставил мне лишь дочерей. Я повинуюсь его воле, я оставляю Ал-Аштару наследницей.
– Царь, зачем ты говоришь это, зачем прощаешься? – перебила я его. – Твои силы еще с тобой, твои люди ждут от тебя решений и благодарят за то, что остался жив.
– Я остался, чтобы не было споров между наследниками. Силы мои ушли в Бело-Синее вместе с моими сынами. Пустой бочонок мертвым грузом лежит за домом, кому это надо, дочь?
– Скажи им все, царь, – сказала вдруг Камка. – Она не понимает.
Отец кивнул.
– Тебя последней, Ал-Аштара, послал мне Бело-Синий прежде, чем умерла твоя мать. Я не стал брать в дом новую женщину
