Алатай еще не мог полностью осознать, что это значит. Он чувствовал себя обманутым, как ребенок, и слезы, как в детстве, закипали у него на глазах. Тут Кам поднялся и подошел к лежащему телу. Откинул шкуру, поднял с земли камень, вложил в рану и стянул кожу руками.
– Воином, будь воином, вот ты становишься воином, мальчиком был – становишься ты мужчиной, воином люда Золотой реки, – напевно заговорил Кам, и Алатай ощутил – сильнее досады и разочарования – снова боль в груди. Плача, давясь болью и обидой, задыхаясь, он опустил глаза и увидел, как рана стягивается и зарастает, – и тут же понял, что это он, он сам лежит на камнях, с распахнутыми глазами, с мокрыми и липкими от слез щеками, а над ним летит вскачь звездное, черное, сияющее, холодное ночное небо.
– Воином, воином мальчик стал, мужчиной и воином, – пропел Кам, а потом склонился к самому лицу и подставил ухо к губам Алатая. – Как твое имя?
Глава 2
Брат из дальних земель
– Конь под ней – золотой масти, а волчья шкура на плечах – белая. Серебряная шкура в лунном луче. И все тело ее словно из камня, из нагретого на солнце речного камня: блестящее, гладкое, жаркое.
– Те! Говори: жаркое! Мороз же стоял, деревья трещали, – перебил рассказчика плечистый чернявый молодой охотник. – Или скажешь, ты ее коснулся?
Мужчины у костра засмеялись.
– Нет, – спокойно ответил сказитель. – Но разве тебе надо касаться солнца, чтобы знать, что оно горячо?
– Те!.. – протянул было снова парень, но его перебили:
– Не слушай, Ашкопай. Что дальше было?
– Да известно, что дальше было, – усмехнулся кто-то вне света костра. – Вывела его Дева-Охотница, вот теперь он с нами сидит.
– Сидит и брешет! – отмахнулся другой. – Лучше бы ты сказки сказывал, Ашкопай, сказки твои лучше выходят.
– Отчего же сейчас мне не веришь, а сказкам веришь? – спокойно обернулся в ту сторону сказитель.
– Сказки твои духами навеяны, а духи не умеют врать. А эту ты зря рассказываешь. Сразу видно, что не охотник.
– Отчего же? – снова спросил сказитель мягко. – Ведь так все и было. И Дева дорогу мне показала, и я не замерз в тайге. Если не нравится слушать, не слушай, но отчего же не веришь?
– Те! Не охотник ты, – проговорил снова тот человек и ничего не добавил больше. Алатай не видел его лица, но по голосу показалось, что тот немолод.
– Да потому и не верят тебе, Ашкопай, что Деву-Охотницу кто видел, того уже в нашем мире нет, – сказал снова тот же плечистый парень. – Всякий, кто пропадает зимой в тайге, знает об этом: если уж явилась, и манит, и обещает, такая прекрасная и желанная, как тысяча тысяч невест, – это конец. Кто уходил за ней, не возвращался. Те лишь и выжили, в ком страх сильнее вожделения был.
Он говорил торопливо и старался сделать голос насмешливым, но Алатаю казалось, что больше звучало в нем обиды, что не видел он сам никогда этой сказочной девы и даже мечтать об этом не смеет – не хватит ему страсти к жизни, чтобы увидеть ее, и сам он знает об этом, потому-то и стремится очернить сказителя: что он перед ним, если тот деву не только видел, но и жив остался?
– Алатай! – послышалось в стороне, и тот вздрогнул. Хотел было улизнуть в темноту, но Стиркс уже заметил его. – Алатай! Знал, что найду тебя здесь. Следуй за мной. Ты нужен в нашем шатре, не все дела еще завершили.
Алатай поднялся, уязвленный, чуя, как все глаза обратились на него. Но ничего не сказал, развернулся и пошагал быстро, стараясь не думать о том, что подумают о нем люди. Мальчишка, птенец – конечно, так и решат. И не было у Стиркса никакого дела в шатре, это он хорошо знал, и не было причины уводить его от костра, где так сладко кружилась голова от каждого слова сказителя. Не было причины, кроме самого Стиркса, считавшего, что сказки не для взрослого воина. Но перечить ему сейчас при всех значило бы показать себя совсем желторотым. Алатай был уверен, что тому, кто уже посвятился, это не к лицу.
– Те, припустил, как заяц, – усмехнулся Стиркс, догоняя Алатая. – Или ноги затекли сидеть у огня? О чем нынче там говорили? Про говорящую сороку? Про собаку с пятой ногой? А про царя не рассказывали больше? Про то, как был голод, а она выехала на золотом жеребце, ударила трижды плеткой в скалу, и скала разверзлась. И оттуда стада вышли и обозы с хлебом выехали, не рассказывали, а?
Алатай почуял, как кровь бросилась в голову – Стиркс знал, куда больнее можно ударить, и бил туда, не жалея.
