целый, без тления, труп мужа Ильдазы. Он был одет, сидел в повозке прямо, свесив ноги, и выглядел бы как живой. Но вся безвольность фигуры, неестественный излом шеи, отчего он как бы косился в бело-синюю высь, пустые глазницы и пук сухой травы, торчащий меж черных губ, – все это говорило о смерти яснее, чем тлен или запах. Меня передернуло, подо мной заржал конь, кто-то из воинов плюнул и тихо выругался.
«Я не знаю, что передо мной, но это не человек», – сказала я.
«Мы привыкли к нашим телам, и для счастья они нужны нам в том мире», – ответил лэмо.
«Вы можете делать, что хотите с этой куклой, но женщину отпустите», – сказала я.
«Ты обидишь этим и воина, который был тебе верен, и его семью».
«Мой воин ушел в Бело-Синее, а этой кукле все равно».
«Ты ошибаешься, царь, – сказал лэмо и покачал головой. – Но это лишь от незнания. Пойдем с нами, и ты увидишь уход человека в счастье. Ты будешь знать больше, и, кто знает, может, захочешь сама пойти по этому пути».
Я задумалась. Царь должен знать, чем живет его люд, – решила я и ответила:
«Я пойду с вами. – Потом обернулась к своим воинам: – Возьмите ее и везите в мой стан, – указала им на Ильдазу. – Оставьте в моем доме, пусть сидит пока там, после с ней все решим».
«Кадын, – подъехал ко мне Каспай. – Не ходи с этими людьми».
«Мне ли бояться их, друг? – ответила я и кивнула лэмо. – Поехали».
«Люди ходят пешком в тот мир, – сказал Урушан. – Тебе надо спешиться, как и всем».
Я соскочила с коня.
«Царь! – Каспай хотел что-то сказать, но смолчал. – Разреши ехать с тобой», – сказал только.
«Возьми моего коня и будь близко», – ответила я.
Ильдаза с чадом села сзади Аратспая, и я отпустила их. Люди проводили ее тяжелыми взглядами, но не сказали ни слова. Все выстроились вновь за повозкой и медленно потянулись из стана. Впереди шли лэмо, трубили и ударяли в медь. На музыку этот грохот не походил, мне было неприятно, я пошла последней.
Так неспешно мы дошли до конца стана и тропой отправились в гору. Дорога была крутая, люди шли тяжело и неспешно. Кукла дважды падала с повозки, ее сажали снова. Я запыхалась не столько от долгой ходьбы, сколько от неспешности. Одна я давно была бы на месте и даже не сбила бы дыхания, но все шли неторопливо, и я чуяла себя так, словно толкаю вверх непосильный камень.
Наконец мы вышли на поляну, большую, ровную как стол, окруженную лиственницами. Она нависала над высотой, снизу которой мы поднимались. С нее открывался далекий и прекрасный вид: тайга разливалась как бесконечное море, а вдали белели головы горных хребтов. Это было тихое место, несколько каменных насыпей, одна больше другой.
Мы подошли к малой, уже раскопанной. Небольшой четырехугловой сруб стоял рядом с ней, в стороне, связанные, топтались шесть коней в полной сбруе, два прекрасных, солнечно-желтых подседельных коня, а другие похуже и помельче, но тоже боевые, не кормовые. Там же валялся тес, много нарубленных кустов желтянки, лиственничная кора, собраны были войлоки и шкуры.
К стене была приставлена лесенка, и лэмо, подхватив куклу, ловко залезли с ней в дом, а Урушан встал рядом и, точно гостеприимный хозяин, стал приглашать внутрь. Люди забирались по лесенке и спускались внутрь сруба. Я залезла последней, за мной – Урушан, он сел верхом на стене и затащил лесенку внутрь.
Это был как бы дом, узкий и тесный, но без крыши и двери. А еще – всего в четыре стены, знак смерти. Мне было жутко находиться в том доме, пусть даже огонь горел в центре и войлоки лежали на полу, а стены были укрыты прекрасными коврами. Мне захотелось уйти, но я сдержала себя и осталась.
Все было готово к трапезе. На искусно сделанных блюдах лежало мясо, хлеб, была вода для рук, в костяных сосудах – хмельное молоко. Все расселись на войлоках, куклу усадили на большую колоду у южной стены этого жуткого дома.
«Вы в гостях у счастливого человека, – сказал Урушан своим пронзительным голосом. – Вы в последний раз видите его, и он смотрит в последний раз на тех, кого любил. Но он будет счастлив в мире, куда уходит сегодня, и будет ждать вас. Время ожидания покажется ему малым, и ничто не омрачит его счастья. Давайте же радостно простимся с уходящим и пообещаем встречу».
И все стали пить и есть, при этом разговаривали весело, с семейными шутками и обращались к мертвой кукле, как если бы то был живой человек. Меня тошнило за таким столом, ничего более мерзкого я не видала. А люди словно ничего не понимали. Первая жена, старуха, села рядом с куклой, как с мужем, и несколько раз поцеловала его в плечо и щеку, словно и правда провожала в дорогу.
Рядом со мной был молодой воин, верно сын. Он один был мрачен и смотрел на меня с неприязнью. Я поняла, что это из-за
