ребенка Ильдазы, который остался жив и был младше него, а значит, получал все наследство. Вернее, не он сам, а Ильдаза, пока сын ее мал и не принял посвящения. Но он был единственный, с кем я могла говорить, и я обратилась к нему:
«Мне странно видеть то, что здесь происходит. Или правда верите вы, что кукла будет счастлива под землей?»
Юноша глянул на меня резко и, верно, отвернулся бы, не будь на мне царской гривны.
«Ты, царь, мало знаешь. Потому так говоришь. Лэмо не простые места выбирают, куда людей провожать. Эти холмы из камней – дома древних людей, древних и сильных. Те уже давно ушли в мир, где только счастье, и проложили туда дорогу. Если этой дорогой идти, то туда попадешь, это верно, как иначе».
«Наши воины в Бело-Синее идут, зачем им Чу?» – сказала я с изумлением, поняв, о чем говорит юноша.
«Шеш, царь! – зашипел он на меня, и глаза отразили испуг. – Не называй имени древних, когда мы к ним так близко. – И он оглянулся, чтобы не услыхали лэмо. Юный воин боялся их. – На вышнем пастбище никто не обещал счастье, – заговорил он потом. – Что там, кто знает? Никто не спускался оттуда и не рассказывал. А вдруг там так же война и надо отбивать стада, сражаясь с врагами? Вдруг все лучшие земли уже поделены, ведь сколько ушло туда люда? Нет, в этот мир уйти вернее, там немного еще наших, можно успеть хорошо устроиться и семью подождать».
Я смотрела на него с изумлением. Откуда такие дикие мысли в этом юнце, немногим меня старше? Давно ли и многие ли думают так же? И как это случилось? Я смотрела на него и не находила ответа.
В те ранние годы власти я хотела еще быть мягкой, старалась понять свой люд. Сейчас, окажись я там, разгромила бы этот нечестивый праздник, ногами раскидала бы огонь, чтобы не очернили его священное пламя в этом безумии. Расстреляла бы лэмо, а людей гнала бы плетками в стан, а потом расселила, рассеяла, запретив жить вместе с родичами… Отняла бы у них детей, чтобы не засеяли их умы сорными мыслями, как дурной травой. Я бы сил не пожалела, чтобы истребить эту порчу и мор в духе моего люда. Но это теперь. Тогда же я только сказала:
«Кто же знает о подземном мире? Или кто-то явился оттуда?»
«Лэмо оттуда», – ответил воин.
«Лэмо? – я засмеялась, не заботясь, что они слышат и уже смотрят на меня. – Воин, да ты веришь ли в это сам?»
«Зачем верить, ведь это ясно, царь. Если б это было не так, из каких земель были бы они? И где живут зимой и летом? Домов их в лесах нет, уж это мы точно знаем, эти леса я сам изъездил с детства. Нет, они поднимаются из-под земли, они вестники и жители счастливого мира».
Я опешила, не находя слов. Эти нищие в бурых одеждах были люди, а не духи, чтобы жить без дома. Но и правда не имели домов. А в этих тряпках, без оружия, как бы выжили они в наших суровых зимах? Это не укладывалось у меня в голове, и сердце было в сомнении. Я только и сказала: «Хорошее же будет соседство с этими безволосыми уродцами!»
А воин уже продолжал, не заботясь о том, как я оцениваю его слова: «Они говорят, что разные места, где стоят холмы древних, разное имеют счастье. Вот эти, на нашей поляне, принадлежат их царям. Здесь быть очень почетно. Но их все уже поделили».
«Как так?»
«Мать отдала лэмо много золота и шкур, чтобы получить место хотя бы в этом, малом холме. Другие давали гораздо больше. Но самый большой уже отдан Зонтале, туда он после смерти ляжет».
Воин рассказывал мне это с гордостью, как о богатстве семьи. Я же услышала то, что он и сам не понимал: лэмо не могли быть духами из-под земли, духи ничего не имеют.
«Как они сделали эту куклу? – спросила я. – Когда успели, если недавно вышли из-под земли? Ведь твой отец погиб в эту войну, прошло две луны, от него остался бы только смрад, если б его не сделали куклой».
«Отец не умер в ту битву, – ответил юноша, и взгляд его стал вдруг странный – и хрупкий, и холодный, точно весенний лед, и высокомерие в нем появилось. – Отец не умер и не умрет вообще, только тот, кто не знает, так думает. Он уходит в счастливый мир сейчас, а до этого жил с нами как живой, ел за столом, спал за занавесью с женами».
Меня продрал озноб. «Как это возможно? Что говоришь ты, воин?»
«Это так, – отвечал он, словно бредил. – И мы были счастливы. Смерти нет. Когда вы рыдали и кидали своих близких в огонь как бревна, мы жили с отцом, будто не было войны. С ним можно было поговорить, выпить. Мы были счастливы, и он тоже», – повторил воин.
Меня мутило. Мое собственное горе, еще близкое, еще живое, всколыхнулось, и жуткое смятение поднялось: вдруг, вдруг, вдруг – в этом правда? и смерти нет? и все – ошибка?.. Я как живых вспомнила отца и братьев, и больно мне было думать о них: а если ошиблись мы, и если нет ни вышнего пастбища, ни бездумного блаженства росы на его бесконечных полях, а вот здесь, в этой безжизненной, бессмертной вечности мертвого тела и есть избавление от смерти… Голова у меня шла кругом. Я представила,
