рванулся к ее лицу, будто стрелу выпустили. Но в тот же миг понял, что царя там нет, она выскользнула с такой скоростью, как человек и не мог бы, Алатай не успел даже заметить движения – а уже взвыл от боли в заломленной левой руке и упал на колени.
Вокруг закричали. Аратспай кувырнулся из седла и придавил его шею к земле коленом. Кулак левой руки ему разжали так, что пальцы хрустнули. Все увидели налипший в ладони едкий красный порошок, очень дорогой и ценный, какой кладут в еду для придания жгучего вкуса. Воины вокруг заревели как звери.
– Я отрублю ему руку! – услышал Алатай голос Аратспая и звон вылетевшего из ножен клинка.
– Нет! Отпусти его.
– Но царь! Он нечестно бился! Он недостоин быть воином!
– Отпусти, – повторила Кадын, и Алатая отпустили. Он поднялся на ноги, но глаз поднять не мог. – Те, трясогузка, – сказала она с улыбкой, хотя глаза не улыбались, они смотрели серьезно, в самое сердце его смотрели. – Осмеять меня вздумал? Зачем же при всех? Или решил, воины дали бы тебе уйти живым?
Он не отвечал. Кадын усмехнулась.
– А ты добрый воин. Ты правильно все рассчитал, только я быстрее. Хочешь ко мне в линию? Поставлю тебя младшим, ты быстро всему обучишься. А пеший бой тебе известен, как я погляжу. Так что, будешь моим воином?
Алатай молчал. Мужчины вокруг гудели, но открыто никто не решался высказать недовольство.
– Те, думай, – сказала Кадын. – Пока же езжай с нами, вечером скажешь свое слово.
И она отвернулась, чтобы сесть на коня, но тут же отпрыгнула, услышав сзади шум: Аратспай снова придавил Алатая к земле, а Каспай уже выкручивал клевец у него из рук.
– Что такое? – воскликнула царь гневно. – Или сзади убить меня вздумал?
– Не в тебя, в себя метил, – процедил Каспай. – Уж больно резв.
– Те, да что же ты такое, трясогузка! – Она подошла и смотрела на него сверху, а он не мог пошевелиться, задавленный коленом. Все в нем клокотало от отчаяния и стыда.
– Зачем… зачем мне теперь… жить… без тебя, царь… – выдавил он с хрипом и закрыл глаза.
– Те, какая странная ты птица, – проговорила Кадын недоуменно. – Свяжите его, – бросила потом воинам. – Сажайте на коня, да так, чтобы не думал убиться о камни. И везите с собой. Не здесь же бросать этакого птенца.
Ночь сгустилась холодная и тихая. Воздух был легок, звезды сияли резкие, лучистые. Алатай смотрел на них не мигая и не чувствовал ничего. Руки у него были связаны, он лежал на седельных подушках в стороне от общего костра. Воины царской линии, кто не жил в ее стане, разбили поодаль лагерь прежде чем отправиться по домам: на зиму Кадын распускала линию.
Время не двигалось, и звезды застыли. За весь день с Алатаем никто не заговорил, и сейчас воины только изредка оборачивались к нему: видели, что лежит неподвижно, хоть и не спит, и снова забывали о нем. Они предлагали ему похлебки, но он отказался, только выпил воды после перехода и сразу отошел в сторону.
Он вообще уже ни о чем не думал, и ничто не могло бы его сейчас тронуть. Он твердо знал одно: жизнь его кончилась, главное, чего он ждал и к чему готовил себя так долго, он упустил – и теперь не имело смысла ни о чем беспокоиться. Лишь только его отпустят, лишь только развяжут руки, он убьет себя, – он это уже для себя решил.
Сверху, с холма, от царского дома в тишине послышались шаги. Это шел Каспай, тяжелый и могучий, он позволял себе топать, как бык, даже в тишине ночи.
– Шеш, – окликнул он воинов. – Спит ли трясогузка, что сегодня изловили? Царь зовет.
Алатай сперва и не понял, что речь о нем.
– Не спит, звезды считает, – отозвались от костра.
– Трясогузка, слышишь? Иди, царь зовет, – обернулись к нему. Алатай поднялся и подошел к Каспаю.
– Хе, все же спит, – усмехнулся тот, глядя сверху вниз. – Или ээ тебя водят? Где обитаешь, трясогузка? Пойдем же к царю.
Он говорил насмешливо, потом повернулся и потопал на холм. Алатай пошел следом. Пахло влажной землей, засыпающей к зиме, и Алатаю было столь же спокойно. Сердце его прощалось. Он не надеялся дожить до утра.
Наклонившись при входе, чтобы не задеть притолоку, Каспай вошел в дом царя первым. Приветствовав очаг, отошел в сторону. В доме, большом, но пустом, освещенном скудно, кроме царя была лишь старая служанка, хранительница огня. Алатай опустился к очагу на колено и коснулся пепла. Он чувствовал на себе взгляд царя, сам же не смел взглянуть на нее.
– Развяжи ему руки, Каспай, – сказала она. – Он не пленник.
