– Те! Что за шалые духи! – выдохнул Каспай, удерживая встрепенувшуюся лошадь. – Э, да это никак наш посланец, что отвозил дар от желтых купцов! – сказал он, признав под всадником собственного коня. – Все ли спокойно? Посланная стрела от цели не возвращается.
Кадын тоже внимательно вгляделась в воина и спросила:
– Жив ли чужеземец? Что сказали тебе девы?
– Я не говорил с ними, царь, – отвечал тот. – Пленник был жив, когда я приехал. Я оставил его у стен чертога. Девы приняли его.
– Остальное только его доля, – сказала Кадын. – Благодарю тебя за службу, воин. Аратспай, дай ему три стрелы.
– Царь! – крикнул тут Алатай с каким-то отчаянием. – Это не все, царь! Я ехал к тебе. У меня к тебе дело!
Он чуял на себе взгляды царевых воинов, этих больших взрослых мужчин, и смущался и злился на себя от этого. Как можно более решительно он обвел всех глазами.
– Говори же, – сказала Кадын. – Если с делом ехал, к чему тянуть?
Алатай набрал в грудь воздуха и вдруг залился краской, но все же выпалил:
– Я хочу вызвать тебя на поединок, царь! Я хочу биться с тобой, испытать хочу, сколь крепки Луноликой матери девы…
Его слова потонули в смехе. Воины хохотали, не сдерживая себя. Царь тоже смеялась, хотя глаза ее оставались внимательными и строгими, отчего Алатай робел еще больше. Конь под ним заплясал, запрядал ушами, шалея от гогота, и стал наскакивать на царского коня. Кадын натянула удила, пятясь. Конь ее захрапел, косясь недобро.
– Шеш, что же ты такой ярый. И зачем тебе этот бой? Или любопытство одно? – сказала она.
– Не любопытство, – тряхнул Алатай головой, с трудом сдерживая коня. – Много я слышал о силе дев Луноликой, хочу узнать на себе. Да вот еще что я слышал. – Он запнулся, смутился, но отступать было некуда, и он бросился, как в омут: – Слышал я, что тот, кто победит Луноликой матери деву, взять ее сможет в жены.
Теперь вокруг смеялись так, будто разгулялись шальные духи. Воины чуть не сползали с седел, хватались за конскую гриву. Кони храпели и ржали, шарахались в стороны. Алатай озирался, пытаясь делать высокомерное лицо, но глаза были испуганные.
– Трясогузка! – крикнул кто-то, взвизгивая от смеха. Алатай вспыхнул: однажды, говорят, поспорила трясогузка с орлом, что будет драться с хозяином реки и победит его, полетела на берег, ходит, хорохорится, хозяина реки зовет, а тот не идет, только смеется: куда тебе, слабой, я тебя раздавлю – не замечу, лети домой. Но та не улетает, все больше себя распаляет и уже от гордости и нетерпения хвостом трясет, думает, что боится ее хозяин реки, потому не выходит.
– Шутник! – крикнул Алатай. – И с тобой я сражусь, если успею! Лучше не задирай меня, не ради тебя я приехал!
– А не думал ли ты, что дева и убить такого жениха может? – сказала Кадын, отсмеявшись. – Не боишься?
– Я своему клевцу верю, – гордо вскинул голову Алатай.
– Шеш! – крикнула тогда царь, и все сразу притихли, послушные ее голосу. – Хорошо же, воин. Будем биться. Здесь хочешь или доедем до стана?
– Здесь, – сказал Алатай и спешился, за узду подвел Каспаю его коня. – Благодарю тебя, – сказал как можно спокойнее, но получилось плохо, сам услышал это и поспешил отвернуться. Но никто уже не смеялся над ним. Все смотрели серьезно, будто знали, что ждет его сейчас. Алатай старался забыть обо всех. Отстегнул накидку, снял с пояса кинжал, перехватил удобнее рукоятку и обернулся к царю.
– Добрые все вещи, новые, – слышал он, как переговаривались воины за спиной. – Домашний мальчик. – Но в этих словах ему мерещилась теперь не насмешка, а жалость.
Кадын уже ждала, готовая к бою. Ее поза дышала спокойствием и силой, и Алатай вдруг понял, что видит ее впервые: не деву, которую привык он встречать на сборах глав и чей облик томил его сердце, а воина, имеющего власть над жизнью и смертью. Его жизнью и его смертью. Алатай почувствовал это где-то в желудке, но некуда было уже отступать.
Он начал первым. Двигался осторожно, пытаясь вызвать нападение, пытаясь как можно ближе зайти с левой руки. Царь тоже не торопилась, тоже кружила и приглядывалась, приняла два выпада на рукоять, сама сделала ловкий, но ложный шаг и затаилась. Алатай видел, что она не верит, будто на одну свою силу надеется он в битве. Дух ли подсказывал ей, он ли сам себя выдал чем-то. Но Алатай уже не мог ничего изменить.
Они кружили, не подпуская друг друга, и воины стали недоумевать.
– Не жалей его, госпожа! – кричали кругом. – Те! Зачем жалеть сосунка! Ать! Ать! Трясогузка! Накажи его, царь!
От криков этих сердце в нем колотилось. Все вот-вот должно было разрешиться, и жизнь его, и вся доля. Пусть, решил он. И как раз тут после двух его выпадов Кадын отвела руку в сторону, неожиданно открываясь слева, чего он и ждал. Он тут же
