– Вот занятно будет, – бормочу я и умолкаю.
Скафандр говорит, что пошел уже двадцатый день.
Мы спустились в предгорья с дальней стороны того хребта, что был виден со склона в начале пути. Я все еще жив. Давление в скафандре понижено, чтобы уменьшить потери из-за утечки, – скафандр решил, что это все же не дыра, просто его наружный слой истончился во время нашего падения. Теперь я дышу чистым кислородом, что позволяет заметно снизить давление. Может, это совпадение, но у еды из трубки регенератора после переключения на чистый газ улучшился вкус.
У меня в животе постоянная тупая боль, но я учусь жить с ней. Я думаю, что меня это перестало волновать. Умру я или останусь жить, не важно: волнения и жалобы не повысят мои шансы. Скафандр не знает, что ему об этом думать. Он не знает, оставил ли я надежду или устал от всего этого. Я не считаю себя виноватым в том, что он растерян.
Я потерял камеру.
Восемь дней назад я пытался снять странную, похожую на человека скалу высоко в горах, и тут камера выскользнула у меня из пальцев и упала в трещину между двумя валунами. Скафандр, казалось, был расстроен не меньше меня; в обычной ситуации он просто поднял бы любой из этих камней, но теперь мы даже вдвоем не смогли сдвинуть с места ни один.
Мои подошвы стали бесчувственными и огрубели, идти мне теперь гораздо легче. Я вообще становлюсь все бесчувственнее. Когда все это закончится, я наверняка стану лучше. Но стоит мне об этом заговорить, и скафандр издает скептические звуки.
В последние дни я видел несколько прекрасных закатов. Они, наверное, все время были такими, только я не замечал. Теперь я наблюдаю за ними специально – сажусь, чтобы увидеть всю ширь и глубину подрагивающего воздуха планеты, смотрю, как высокие облака сбиваются и меняют форму, поднимаются и опускаются, как различные уровни и слои атмосферы меняют цвет и ворочаются, словно гладкие безмолвные ракушки.
Заметил я и маленькую луну, которой не видел прежде. Я сдвигаю наружные очки как можно выше и сижу, глядя на серый лик спутника, когда мне удается обнаружить его на небе. Я попенял скафандру – как же он не сообщил мне о наличии луны. Не думал, что для тебя это важно, ответил скафандр.
Луна бледная, хрупкая и вся изрыта оспинами.
Я пристрастился петь песни для себя. Это ужасно раздражает скафандр, и иногда я делаю вид, что в этом – главная прелесть такого вокального разгула. А иногда мне кажется, что в этом действительно главная прелесть. Песни, которые я пою, ужасны, потому что сочинитель из меня никакой, а память на чужие песни у меня довольно слабая. Скафандр утверждает, что и голос у меня к тому же отвратительный, но я думаю, это просто от злобы. Раз или два он попытался отомстить мне той же монетой, запуская в наушники слишком громкую музыку, но я в ответ пел громче, и тогда он сдавался. Я пытаюсь и его увлечь, чтобы он мне подпевал, но он только дуется.
И так далее. Есть и другие куплеты, но в основном на тему секса, а потому довольно утомительные – сочные, но однообразные.
Волосы у меня растут. Уже появилась бородка.
Я начал мастурбировать, хотя далеко не каждый день. Все это, конечно, уходит в переработку. Я заявляю, что скафандр – моя любовница. Его это ничуть не забавляет.
Мне не хватает моих обычных удобств, но секс, по крайней мере, может быть воссоздан подручными средствами, тогда как все остальное кажется нереальным – не более реальным, чем сновидения. Теперь я кое-что вижу во сне, обычно одно и то же. Я лечу куда-то. Не знаю, что это за транспорт, но почему-то мне известно, что он движется. Может, космический корабль. А может, самолет, или поезд, или морское судно… Не знаю. Но происходит всегда одно и то же: я иду по мшистому коридору мимо растений и меленьких прудиков. Снаружи – когда мне это видно – какой-то пейзаж, но я не обращаю на него особого внимания. Может, это вид планеты из космоса, может, горы или пустыня, а может даже, подводный мир. Мне все равно. Я приветственно машу знакомым. Я ем какую-то закуску, чтобы дотянуть до обеда, на моем плече полотенце. Кажется, я собираюсь поплавать. Воздух свежий, и я слышу, как из колонки доносится прекрасная музыка; я ее почти узнаю. В чем бы я ни находился, оно движется очень ровно и тихо – никакого звука, вибрации, никакой суеты; все очень надежно.
Я по достоинству оценю все это, если когда-нибудь увижу снова. Тогда я пойму, что значит чувствовать себя в такой безопасности, когда все твои прихоти исполняются, когда ты ничего не опасаешься и уверен в себе.
В этом сне я никогда никуда не попадаю. Каждый раз я просто иду. Сон всегда один и тот же, всегда одинаково приятный, начинается и заканчивается в одном месте, все вокруг остается без изменений, все предсказуемое и отрадное. Все ясное и четкое. Я все вижу и ничего не упускаю.
