Выбор оружия. Последнее слово техники (сборник)

Кара за более опасные злодеяния – недуг, который может длиться несколько месяцев и сопровождается болями. Выздоровление идет медленно и нелегко, счета за лечения громадны, с виновным обходятся безжалостно, иногда последствия проявляются через много времени. А уж за самые мрачные преступления полагаются болезни, которые практически не поддаются излечению. Смерть почти неизбежна, но, правда, не исключаются божественное вмешательство и чудесное исцеление. Конечно, чем ниже социальное положение преступника, тем жестче наказание, при этом рабочие наказываются сильнее других. Можно усовершенствовать систему путем комбинаций болезней и их рецидивов.

– Ближе к делу.

– И я ненавижу эти темные очки.

– Я повторяю: ближе к делу.

– …нам нужно узнать больше.

– Именно это все и говорят.

– И я думаю, мы должны с ним поговорить.

– Да. А потом мы его убьем.

– Не спеши. Мы поговорим с ним. Найдем его и спросим, чего ему надо, а заодно можем спросить, кто он такой. Мы не станем высовываться, будем осторожны и убьем его лишь в случае необходимости.

– Мы почти что поговорили с ним.

– Не стоит дуться. Зачем было проделывать все это? Мы здесь не для того, чтобы гоняться за автомобилями и преследовать слабоумных затворников. Мы составляем планы. Мы думаем. Мы пошлем этому господину записку в отель…

– «Эксельсиор». Вообще-то можно было надеяться, что такое почтенное заведение не польстится на легкие деньги.

– Нам определенно не следует являться к нему. А если пригласить его к нам, он может и отказаться. «К сожалению… Непредвиденные… Ранее принятые обязательства не позволяют… Полагаю, сейчас это неблагоразумно – может, в другой раз…» Представляешь, как это будет унизительно?

– Ну хорошо. Мы его убьем.

– То есть попытаемся убить. Если он останется в живых, мы с ним поговорим. Если он останется в живых, то сам захочет с нами поговорить. Достойный план. Нужно согласиться. Нет вопросов, выбора не остается, пустая формальность.

Женщина погрузилась в молчание. Седоволосый человек громадными руками мял ее бедра; пятна пота образовали странные рисунки на его лице – там, где не было шрамов. Руки его крутили и месили ягодицы женщины. Та чуть прикусила нижнюю губу, наслаждаясь этим подобием происходившего снаружи – ритмичным воздействием на белую поверхность. За окном падал снег.

VII

– Знаешь, – сказал он скале, – у меня было жуткое чувство, будто я умираю… с другой стороны, в такие минуты меня всегда охватывают жуткие чувства. Что скажешь?

Скала ничего не ответила. Некоторое время назад он решил, что скала – центр вселенной и он может доказать это. Но скала никак не желала признавать свою ключевую роль в мироздании – по крайней мере, пока, – и ему оставалось лишь говорить с собой. Или с птицами и насекомыми.

Все снова заколыхалось. Вокруг него смыкалось что-то вроде волн или туч птиц-падальщиков: они окружали его, прицеливались, примеривались, пристреливались и разносили его разум на куски, как пулеметная очередь разносит на куски гнилой плод.

Он попытался незаметно уползти, представляя, что будет дальше: вся его жизнь промелькнет перед ним. Вот ужас.

К счастью, возвращались лишь обрывки прошлого – некая проекция его измочаленного тела. Вспоминалось посещение бара на маленькой планете и то, как отблески от его темных очков складывались в странные рисунки на затемненных стеклах окна; вспоминалось место, где дул такой ветер, что его силу оценивали по числу перевернутых ночью грузовиков; вспоминалось танковое сражение на огромных полях, засеянных монокультурой – целое море травы, повсюду безумие и скрытое отчаяние, командиры стоят на танках, колосья объяты пламенем, которое медленно распространяется, пылает в ночи, – распространяется темнота, окольцованная огнем… Это ухоженное поле было причиной и целью войны, разорившей его. Вспомнился шланг, что извивался под водой, пронизанной прожекторным светом, эти безмолвно змеящиеся спирали; вспомнились бесконечная белизна столовых айсбергов и утомительные картины их разрушения – горькое окончание медленного векового сна.

И сад. Ему вспомнился сад. И стул.

– Кричи! – закричал он и начал размахивать руками, словно хотел разбежаться, взмыть в воздух и улететь от… от… он плохо понимал от чего.

К тому же он едва двигался. Руки его, шевелясь еле-еле, отбросили еще несколько шариков помета, но терпеливые падальщики все собирались и собирались вокруг человека в ожидании его смерти. Взмахи крыльев лжептицы не могли их обмануть.

– Ну хорошо, – пробормотал он и рухнул на землю, прижав руки к груди и уставившись в успокаивающе голубое небо. Что такого ужасного было в этом стуле? Он не мог вспомнить. Затем он снова пополз.

Он кое-как миновал небольшую лужицу – земля под ним была вся в темных птичьих шариках, – прополз еще сколько-то и свернул к водам озера. Там он