Настоящий дневник он вел, возвращаясь в свою комнату. Он делал записи каждый вечер, словно составлял доклад некоему высокому начальству.
Он начал еще один большой дневник, куда переписывал свои заметки и делал к ним комментарии, а потом вычеркивал слова из этих откомментированных записей, тщательно вымарывая одно слово за другим, пока не оставалось нечто вроде стихотворения. Он полагал, что именно так и пишутся стихи.
Он привез с собой несколько поэтических сборников, и если шел дождь (что случалось редко), то оставался дома и пытался их читать. Но обычно те нагоняли сон. Взял он и книги о поэзии и поэтах, но эти труды еще больше запутывали его. Ему приходилось постоянно перечитывать пассаж за пассажем, чтобы все запомнить, но и после этого он не чувствовал себя умнее.
Раз в несколько дней он заходил в деревенскую таверну и играл с местными в кегли или камушки. Утро после такого вечера он считал восстановительным периодом и, отправляясь на прогулку в эти дни, не брал с собой блокнота.
Оставшееся время он изнурял себя упражнениями, чтобы сохранить форму. Он забирался на деревья, проверяя, как высоко может залезть, пока выдерживают ветки; карабкался по отвесным скалам и стенам старых карьеров; перебирался по упавшим стволам через глубокие овраги; прыгая с камня на камень, пересекал реки; иногда подстерегал и преследовал животных на вересковых равнинах, зная, что догнать их не сможет, – но все равно он бежал следом и смеялся.
На холмах ему встречались только фермеры и пастухи. Иногда он видел рабов в полях и уж совсем редко наталкивался на людей, решивших прогуляться, как и он. Останавливаться и заговаривать с ними ему совсем не хотелось.
Регулярно он встречал лишь одного человека, который запускал воздушных змеев в высоких холмах. Они видели друг друга лишь издалека. Поначалу их пути никогда не пересекались по чистой случайности, а потом уже он сам старался, чтобы этого не случилось. Он сворачивал в сторону, если видел, что тощий змеепускатель движется к нему, забирался на другой холм, если видел маленького красного змея над вершиной, к которой поначалу направлялся. Это стало для него чем-то вроде привычки, маленьким личным обыкновением.
Шли дни. Как-то раз, сидя на холме, он увидел внизу рабыню, бегущую по полю, – по странным, плавно изогнутым тропинкам, проделанным порывами ветра в золотисто-рыжих зарослях. Оставляя за собой след, похожий на кильватерную струю, рабыня добежала до самой реки, где ее догнал конный надсмотрщик землевладельца. Он видел, как надсмотрщик бьет женщину: длинная палка, казавшаяся издалека тоненькой, поднималась и опускалась, но криков женщины не было слышно, потому что ветер дул в другую сторону. Когда женщина наконец упала на прибрежный песок, надсмотрщик спрыгнул с коня и встал на колени у ее головы. Он видел, как что-то сверкнуло, но не знал в точности, что происходит. Надсмотрщик ускакал; чуть позже приковыляли другие рабы и унесли женщину.
Он сделал запись в блокноте.
Тем вечером он рассказал хозяину коттеджа о том, что видел, – когда жена старика улеглась в постель. Тот неторопливо кивнул, жуя дурманящий корень, сплюнул в огонь, а потом рассказал о надсмотрщике. Известно было, что это человек жестокий, который отрезает языки у рабов, пытающихся бежать, потом нанизывает их на бечевку и оставляет висеть у входа в лагерь рабов, близ фермы землевладельца.
Они со стариком выпили крепкого зернового спирта из маленьких чашечек, и тогда хозяин рассказал ему сказку.
Шел по чащобе человек, говорилось в ней, увидел прекрасный цветок, сошел с тропинки, чтобы разглядеть его, и тут же увидел прекрасную молодую женщину, спящую на поляне. Он приблизился к женщине, и та пробудилась. Он присел рядом с ней, завязал беседу и понял, что от незнакомки пахнет цветами – такого прекрасного запаха он прежде не встречал. Аромат был так силен, что голова у него закружилась. Еще немного – и он, опьяненный запахом, мягким мелодичным голосом и застенчивыми манерами женщины, попросил разрешения поцеловать ее. Та, хотя и не сразу, согласилась. Они стали целоваться – все более и более страстно – и наконец соединились в любовных объятиях.
Но уже тогда, с самого первого мгновения, мужчина видел – если закрывал один глаз, – как женщина меняется. Когда он смотрел одним глазом, женщина оставалась такой, какой он увидел ее сначала; когда он смотрел другим, она казалась старше, уже совсем не юной девушкой. С каждой любовной судорогой она делалась старше (хотя это и было видно только одним глазом) – сначала женщиной в расцвете лет, потом зрелой матроной, потом хилой старухой.
Но, закрыв этот глаз, человек видел ее во всем блеске юности – и еще горячее продолжал начатое. А затем он поддавался искушению посмотреть другим глазом и сокрушался, видя, сколь ужасные перемены происходят под ним.
Последние телодвижения он совершал с закрытыми глазами. Открыв их, сразу оба, в миг высшего наслаждения, он увидел, что совокупляется с разложившимся трупом, уже изъеденным червями и личинками. В это мгновение аромат цветов сменился всеподавляющей вонью тления. Но он сразу же понял, что от женщины всегда исходил такой запах, и в тот миг, когда его чресла осеменили лоно трупа, содержимое его желудка изверглось наружу.
Лесной дух к этому моменту держал нить его судьбы с двух сторон – и, распутав ее с того конца, что тянулся к клубку жизни, уволок человека в мир теней.
Его душа разлетелась на миллион кусочков и, разбросанная по миру, дала начало душам всех тех насекомых, которые несут цветам одновременно новую жизнь и старую смерть.
Он поблагодарил старика и сам рассказал ему кое-какие истории, оставшиеся в памяти с детства.
