Только вот сегодня на его руках хватает козырей.
Боярин уже ждал в трактире. Там сегодня было непривычно тихо. Так, сидела за одним столиком компания вполне привычных людишек — то ли ворье что отмечает, то ли разбойники. Спал в углу, завернувшись в доху, какой-то пьяный, еще один храпел, уткнувшись мордой в стол. Ну и Матвеев… Мужчина подсел к нему, ухмыльнулся.
— Доволен ли, боярин?
— Доволен.
— Что лекари говорят?
— Что только молитва поможет.
— Яд они уже распознали?
— Ты еще и ядом?..
— Боярин, царского сына так легко не убьешь! Мне царапины хватило бы, я ядом болт смазал. Сгорит теперь в два-три дня, если еще не…
— Вот твои деньги.
Матвеев положил на стол несколько тяжеленьких мешочков, которые приятно звякнули.
А в следующий миг…
Таверна осветилась ярко-ярко, словно днем.
— Как приятно, что тебя так высоко ценят, — голос был молодым, с издевкой.
В дверях стоял Алексей Алексеевич, ухмылялся насмешливо. А за его спиной теснились казаки.
Да и пьяные…
Один скинул доху — и оказался Гришкой Ромодановским. И смотрел он так… Матвеев видел, что не пощадит.
Второй поднял голову со стола — и с ужасом понял боярин, что это Стрешнев! Который тоже не любил Матвеева уже давно.
Да и пьяные вдруг оборотились вполне трезвыми солдатами, скинули лохмотья с плеч, сверкнули мундиры — и по тому, как вскочили они, как вытянулись, понял Артамон Матвеев, что уйти ему не дадут.
Неужели все?!
Совсем все?!
Прорываться?
Да, тогда еще шансы есть…
Кошели полетели со стола под ноги солдатам, сам Матвеев схватился за клинок, но ничего сделать уже не успел. Матвей кинулся ему в ноги, спеленал, навалился…
И оказалось слишком много всего для боярина.
Взвыл Матвеев, на полу дугой выгнулся, пена изо рта пошла… Люди в сторону отскочили, Алексей Алексеевич смотрел на припадок спокойно и холодно. Потом, когда перестало боярина в дугу скручивать, кивнул.
— Взять — и в судный приказ его. Пока в Московский, а там и до Володимирского дело дойдет. Да стеречь, чтоб не сбежал или чего над собой не учинил!
А сам вместе с боярами отправился к отцу.
Алексей Михайлович был не просто грустен — тосклив и печален. Но бояр выслушал честь по чести.
Да, были там. Да, слышали все, как платил Матвеев татю за убийство твоего, государь, наследника. Нет, то не помрачение ума, в своем уме он был.
Нет, ошибки быть никакой не может.
Уж прости нас, государь, что вести черные принесли…
Алексей Михайлович простил. И Алексея слушал спокойно — внешне, а в душе буря клокотала. Боль там билась. Волнами накатывала, отступалась, рвалась, закручивалась злыми черными жгутами — в клочья душу полосовала.
За что?!
Ведь все дал другу! Ан нет!
Что Никон, что Морозов, что Матвеев… одного куста волчья ягода, твари гнусные… все им хотелось править поперед царя, все в свою сторону тянули… да за что ж с ним так?
Неужто человеческого участия нет на свете?!
Алеша на отца поглядел — и не стал затягивать. Отчитался кратенько, да и улизнул. Алексей Михайлович остался один. Сидел, смотрел невидящими глазами на пламя свечи… а спустя минуту дверь отворилась.
Тихой тенью скользнула Любушка, у ног опустилась, за руку взяла.
