— Не рви себе сердце, любый мой. Верь, не одно зло кругом. Вот дети у тебя замечательные, я у тебя есть…
Алексей Михайлович смотрел — и постепенно отступали куда-то когти тоски, схватившие сердце. А ведь и верно.
Дети у него хорошие.
Алешка вообще чудо растет. Ведь понял, что плохо ему сейчас. И наверняка — он сейчас к нему Любушку прислал. Царевны…
Марфиньку замуж выдать можно. Вишневецкий, хоть и католик, а все ж рядом Речь Посполитая и Русь. Надобно им плечом к плечу стоять. А там, кто знает, Алешка умница. Может, со временем и подомнет под себя соседей. Уже сейчас такое придумать…
Хороший у него сын!
А что с Матвеевым… ну так что ж, дело житейское.
По трудам тебе, боярин, и награда будет. Дыба да плаха.
Софья расцеловала брата, перевела дух.
— Вот надо тебе было самому туда лезть?
— Так ежели не я, то кто?
— А вот некому, да? Некому? Уж скажи честно, что с Матвеевым ты хотел рассчитаться за все его пакости!
— А хоть бы и так! Не читай нотаций, Соня! Я тебя не за то люблю!
— Что, если ругать начну — так разлюбишь? Ах ты негодяй малолетний! — Софья с удовольствием огрела брата подушкой, выплескивая напряжение. Алексей, недолго думая, ответил ей тем же. Ваня Морозов попытался возмутиться, но тут же его приласкали с обеих сторон, и он включился в битву, закончившуюся геройским разгромом горницы.
К тому же одна подушка треснула — и теперь три подростка чувствовали себя чудесами в перьях. Но довольными.
— Что с Матвеем делать будем? — первой пришла в себя Софья.
— Матвей? Волчара тот?
Иван чуть кашлянул, привлекая внимание.
— Да, Ванечка?
— Мама сказала — ежели пожелает, может у нее оставаться.
— Вот как?
— Она хоть и решительная, да в доме тяжко без мужчины. Приказчик ей нужен, прежний заболел сильно…
— Надо ему предложить, — решил Алексей. — Коли согласится — быть по сему.
И к удивлению ребят — Матвей согласился.
Трактир ему держать не хотелось, торговать или воевать — тоже, к казакам — не привык он приказам подчиняться, не та натура. А здесь почти свобода. Да и…
Феодосия, как ни крути, женщина интересная, яркая… мало ли что у них сладится? Ваня, например, на это очень надеялся. Отлично разбираясь в людях, он слышал легкую дрожь в мамином голосе, когда та говорила о ночном госте. И неспроста была та дрожь, ой неспроста…
Не запирать же ей себя на веки вечные?
Ох и веселое время — Масленица!
Старую зиму провожают, новую весну встречают! Гуляния кругом!
Соломенные куклы, колядки, блины, веселье — и та особенная атмосфера праздника.
Тем страннее и страшнее была телега, везущая человека на казнь. Медленно, очень медленно проскрипела она колесами к Болоту[3].
Две кумушки переглянулись. Обе краснощекие, симпатичные, веселые, явно купеческие жены али дочери…
— Луша, что это?
— Ой, Матрена, это, говорят, боярин Матвеев.
— Как?!
— Да, мне вчера все Семен Игнатьевич, супруг мой, рассказал! Он же у меня подьячий в Московском приказе…
— Расскажи, голубушка? Не таи!
— Тут дело темное, государево. Помнишь, когда по Москве слух прошел, что Алексея Алексеевича тати убили? Государя нашего, царевича?
— Ой, помню! Я потом всю ноченьку не спала, молилась за него! Хороший он! Дай ему Бог…
— Вот. А Семенушка мне потом рассказал, что Матвеев этого татя нанял.
— За что ж он так?!
