– Ему стыдно за нас! – Лидин так и взвился.
– Да, стыдно. Я понимаю, это было неожиданно и… по-человечески страшно…
– Да вы представляете, – сказал Лидин, – что будет, если хоть одна муха попадет в земную атмосферу?
– Вы знаете, как они размножаются? – спросил штурман.
– Знаю. Видел. Это все чепуха. – Малышев перешагнул через скафандр и сел в кресло. – Выслушайте меня. Жизнь в Космосе иногда бывает враждебна земной жизни, это правда. Глупо это отрицать. Если бы мухи угрожали жизни или хотя бы здоровью человека, я бы первым потребовал отвести корабль подальше от Земли и взорвать его. Но мухи неопасны. Небелковая жизнь не может – не может, понимаете? – угрожать белковой жизни. Меня поражает ваша неосведомленность. И ваша, простите, нервозность.
– Малейшая ваша неосторожность, – упрямо сказал Лидин, – и они расплодятся на Земле. Они сожрут всю атмосферу.
Малышев презрительно щелкнул пальцами.
– Вот, – сказал он. – Пусть они даже расплодятся на планете, я берусь в два дня вывести двадцать две расы азотно-кислородных вирусов, которые уничтожат и мух, и споры, и двести двадцать поколений потомства. Это во-первых. А во-вторых, мы пробовали и леталь, и буксил, и петронал, и еще что-то. Но я уверен, что эффективнейшим средством против наших мух были бы простые слюни.
Туммер захохотал.
– Черт знает, что вы говорите, – проворчал Станкевич.
– Ну, не слюни, конечно, но простая вода. Обыкновенная аква дистиллята. Я уверен в этом.
Малышев обвел межпланетников торжествующим взглядом. Все молчали.
– Но вы по крайней мере понимаете, что нам повезло? – спросил он.
– Нет, – сказал Станкевич. – Еще нет.
– Нет? Ладно, – сказал Малышев. – Во-первых, в наших руках, – он похлопал себя по карману, – уникальнейшие экземпляры небелковых существ. До сих пор небелковая жизнь воспроизводилась только искусственно. Понимаете? Оч-чень рад. Во-вторых. Представьте себе завод без машин и котлов. Гигантские инсектарии, в которых с неимоверной быстротой плодятся и развиваются миллиарды наших мух. Сырье – воздух. Сотни тонн первоклассной неорганической клетчатки в день. Бумага, ткани, покрытия… А вы говорите – в реактор.
Биолог замолчал, извлек пластмассовую коробочку и поднес ее к уху.
– Гудят, – сообщил он. – Уникальнейшие существа. Редчайшие… Редчайшие.
Глаза его вдруг округлились, на лице появилась растерянность.
– Моя улитка, – сказал он и кинулся из рубки.
Межпланетники переглянулись.
– Биология – царица наук, бортинженер, – сказал Туммер.
– Много я знаю о небелковой жизни! – сказал Лидин брезгливо.
Капитан поднялся.
– Все хорошо, что хорошо кончается, – сказал он, не глядя на Туммера. – Если мне еще кто-нибудь когда-нибудь станет болтать про угрозу из Космоса… Кто вахтенный?
Виктор Борисович поглядел на часы. «Мама моя, – подумал он, – еще не кончилась моя вахта! Неужели прошло всего три часа?»
Сменившись с вахты, он зашел к Малышеву. Биолог горестно вздыхал над донышком стеклянного баллона. Во время вакуумной чистки внутреннее давление разорвало и баллон, и титанианскую улитку, и высушенные Пространством клочья слизняка присохли к стенам и потолку каюты.
– Это был такой экземпляр, – жалобно сказал Малышев, – такой экземпляр!
– Зато у вас теперь есть мухи, – сказал штурман. – А в следующий рейс я привезу вам другого слизняка. Пойдемте в медотсек и покажите мне, что там с микротомом. Понимаете, нам еще не приходилось им пользоваться.
Забытый эксперимент
1
«Тестудо» остановился перед шлагбаумом. Шлагбаум был опущен, над ним медленно мигал малиновый фонарь. По сторонам уходили в темноту ажурные решетки металлической ограды.
– Биостанция, – негромко сказал Беркут. – Давайте выйдем.
Полесов выключил двигатель. Когда они вылезли, фонарь над шлагбаумом потух, и вдруг густо взревела сирена. Иван Иванович вздохнул полной грудью и сказал, разминая ноги:
– Сейчас кто-нибудь прибежит и станет уговаривать не рисковать жизнью и здоровьем. Для чего мы здесь остановились?
Метрах в тридцати справа от шоссе в теплом сумраке смутно белели стены старых коттеджей. Через бурьян вела узкая тропинка. Одно из окон осветилось, стукнула рама, кто-то сиплым голосом осведомился:
