я провожал взглядом удаляющихся домой Делберта, Чарли-Чарли и остальных с завистью в глазах и рвущимся сердцем.
Почему они обладали той свободой, которую я страстно желал? Закончив среднюю школу, мы, городские, перешли в старшую в Шейди-Глене, чтобы следить там за собой и за своими товарищами, сталкивающимися с соблазнами большего мира, и некоторые из нас потом поступили в колледжи и университеты. Деревенские же, закончив седьмой класс, где делили столбиком и читали «Гайавату»[98], все как один вернулись на свои фермы. Немногие из нас, очень немногие – в число которых я решил войти с самого начала – уехали навсегда, чтобы снискать в большом мире признание, осуждение или погибель. Один из нас, Калеб Турлоу, нарушил все принципы кастовости и морали, женившись на Мунне Блант и уйдя в фермеры. Замаранный и обездоленный изгой в детстве, Турлоу скатывался по наклонной и, по мере убывания зубов, все явственнее превращался в светловолосую и худощавую пародию на деревенского. Мы видели его каждое рождество, когда он посещал службу в храме.
Один из фермеров – и только один, мой одноклассник Чарли-Чарли Рэкетт – избежал предначертанной ему судьбы, когда на двадцатом году жизни украл на родительской ферме рабочую лошадь и пистолет «Уэбли-Викерс», чтобы отправиться в Шейди-Глен и ограбить там гостиницу Джорджа Вашингтона, продуктовую лавку на городской площади и универсальный магазин. Все свидетели его преступлений узнали его если не по имени, то по происхождению, и уже в соседней деревне Чарли-Чарли был задержан, когда садился на поезд в Олбани. А когда я сам уехал из Нового Завета, то проследил его печальный путь по станциям пенитенциарной системы, пока, наконец, не добился его досрочного освобождения, предложив достойную работу в сфере финансового планирования.
К тому времени я уже стал абсолютным монархом трех этажей здания на Уолл-стрит и вместе с двумя младшими партнерами использовал труд целой команды помощников, юристов, аналитиков, экспертов и секретарей. Партнеров я подбирал себе тщательно, поскольку кроме обычных умений и навыков мне требовались некоторые другие, менее привычные качества.
Я выискивал умных, но лишенных воображения людей, с некоторой леностью, способных срезать углы там, где никто не заметит; умеющих пить и втайне принимающих наркотики; тех, кто был младше меня, и тех, кто благодарен за то, что ему доверили такую должность. Никакого рвения я не требовал. Мои работники должны были без лишнего любопытства уметь удовлетворять запросы своих клиентов, пусть даже с моей отеческой помощью.
Мое крепнущее положение в обществе привлекало известных, авторитетных и даже пользующихся дурной славой людей. Кинозвезды и спортсмены, общественные деятели, владельцы корпораций и наследники старинных богатых семей регулярно посещали наши офисы, равно как и множество прилично одетых джентльменов, заработавших свое состояние более интересными способами. И я предлагал этим клиентам различные финансовые хитрости, которые соответствовали их непростым потребностям. Я не составлял для них никаких планов. Это выходило у меня само собой – как у нашего храма служить спасением для избранных.
Как-то майским утром в моем офисе появился таинственный человек в костюме в тонкую полоску, который желал задать ряд деликатных вопросов. Едва открыв рот, он вызвал в моей памяти отчетливый образ одного косоглазого члена Совета Братства из новозаветского храма. Я знал этого человека и мгновенно подобрал тон, наиболее приемлемый для него. Для таких, как он, тон – это главное. После нашей беседы он направил ко мне в офис и своих товарищей, так что к декабрю дел у меня стало втрое больше. Эти джентльмены по отдельности и в целом напоминали мне о деревне, которую я так давно покинул, и я заботился о своих недоверчивых разбойниках, попутно отмечая разницу между моей и их нравственностью. И прикрывая этих личностей, узаконивая их тайные доходы, я погружался в знакомую атмосферу отрицания добродетели. Укоряя свой дом, я сам стал таким же.
Тогда жизнь еще не научила меня, что одна месть неизбежно влечет за собой другую.
Мои поиски, наконец, остановились на двух младших партнерах, известных мне как Гиллиган и Шкипер. Первый – невысокий, опрятный парень с подвижным, как у комика, лицом и растрепанными волосами, превосходно разбирающийся во взаимных фондах, но не смыслящий в имущественном планировании. Каждое утро он работал так тихо, будто пытался стать невидимым. Я отправлял к Гиллигану многих актеров и музыкантов, и те из них, чьи графики позволяли посещать встречи до обеда, встречали своего любезного советника в тускло освещенном офисе с завешенными окнами. А после обеда Гиллиган превращался в яркого и энергичного экстраверта. Раскрасневшийся и потный, он ослаблял галстук, включал свою мощную звуковую систему и погружал изможденных музыкантов с прическами, напоминающими стога сена, в атмосферу закулисной вечеринки. По утрам Гиллиган разговаривал шепотом, а во второй половине дня – хлопал по плечам секретарей, проносясь по коридорам. Я нанял его как только его уволил один из моих конкурентов, и вскоре стало понятно, что он станет прекрасным дополнением к Шкиперу.
Высокий, пухлый, седоволосый джентльмен, пришедший ко мне от специалиста по недвижимости и фондам, был в ужасе от свойства Гиллигана раздражаться и пускать в ход кулаки в ответ на грубость клиентов, а также от его неподобающей манеры одеваться и прочих проявлений дурного вкуса. Наши воротилы и наследники крупных состояний ничуть не рисковали вызвать гнев Шкипера, а имущественным планированием небритых киноактеров и звезд тяжелого металла я занимался лично. И ни Гиллиган, ни Шкипер никак не пересекались с таинственными джентльменами. Наш офис представлял собой превосходно сбалансированный организм. На случай, если мои партнеры выразили бы хоть какую-нибудь мятежную мысль, мой шпион, преданный Чарли-Чарли Рэкетт, известный остальным, как Чарльз – идеальный прислужник, молча наблюдал за каждым их замечанием, брошенным при наполнении вином бокала Гиллигана. Мой брак, длившийся уже два года, казался блаженно счастливым, а репутация и банковский счет росли так уверенно, что я уже предвкушал, что еще лет десять труда – и уйду в исполненный роскоши отдых. Но катастрофа, что последовала далее, застала меня врасплох.
Началось все, как это часто бывает, еще дома. Признаю, я и сам отчасти виноват в случившемся. Уже всецело поглощенный работой, женился на
